Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

виду он ничем не отличался от остальных. Оператор кружил вокруг ямы, одной рукой прикрывая себе рот. Другой опрашивал всех окружающих. Вот тебе и современная журналистика. До Димы донеслись несколько разрозненных реплик:

– Они же как тогда сделали, – продолжала с середины рассказ полуживая от ужаса старушка, – как узнали, что наши скоро придут, так всех вывели, туда куда-то на поле увели… Я сама не видела, слышала только, как стрелять начали. Боже ж ты мой, часа два стреляли, точно вам говорю…

– Мы тогда отряд на разведку отправили, они вернулись, начали докладывать, – с другой стороны начал командир с хмурым, бетонным лицом, – так и так, в городе гражданских ещё много, никакой эвакуации проведено не было. Мы с ними на связь вышли, сказали, что даём гуманитарный коридор на двенадцать часов, чтобы все смогли выйти. Мы как только эфир закончили, так они по нам лупить начали. Место так-то быстро взяли, дня за два буквально, но когда пришли, то не поняли, где все люди. Должно было быть пару сотен. Вот, теперь хоть знаем, где они. Все в куче лежат, много времени прошло, опознать будет очень тяжело, – сухо подытожил он.

Где-то в середине истории голос у него задрожал то ли от боли, то ли от злости, но он сдержался и продолжил.

Артём вернулся к «буханке», оставив Серёжу успокаиваться в поле. Через пару минут тот присоединился к нему, съедаемый едким чувством отвращения к его взглядам. Перед отъездом он успел спросить у одного из военных:

– Скажите, а тут всегда так много кошек?

Ответ был коротким и путанным:

– Каких кошек?

xxi

Я сплю. Я сплю, и мне снятся сны. Впервые за несколько дней у меня появляется чувство, что всё тело начинает коротить, мышцы начинают сокращаться. Я падаю. Куда-то в глубину, туда, где уже ничего нет, и только свет, и снег, и белая-белая пустота. Такая большая, такая белая, такая почему-то синяя. Большая синяя пустота. Тело глухо шлёпается о воду, и кисельная густота быстро меня обволакивает. Так погружаешь ложку в мёд – он потихоньку застилает её вязкой жидкостью, пока золотистая поверхность вдруг не схлопывается над блестящим металлом.

На дне птицы летают стаями, блестяще-чёрные птицы, роятся вокруг, перекликаясь во фрактальном узоре мурмураций. Видели, наверное, как рисуют картины песком? Там светящаяся пластиковая подложка, а на неё рассыпают мелкие гранулы, и из них начинают вычерчивать фигуры. Игра света, игра теней. Птицы также выстраиваются в фигуры, постоянно подрагивая и навязчиво зудя дрожанием линий. В птичьих узорах я вижу, как пляшут мертвецы.

В моей памяти часто вырисовываются смутные пейзажи из разных этапов моей жизни. Одно место, пожалуй, стоит особняком, занимает какое-то центральное положение в моей памяти. Que lastima[7], что это место в последнее время мне доводится посещать всё реже и реже.

Многие годы мой маршрут проходил мимо ставка – заболоченного водоёма, поросшего камышом. Он стоял по соседству с двумя точно такими же. Мосты, казалось, перерезали один огромный водоём, озерце, деля его на три почти равных части. Вдоль одной из них я ходил каждое утро.

Думаю, я могу пройти этот маршрут с закрытыми глазами. От дома до ставка я иду мимо небольшого коттеджного посёлка. Он всегда мне казался похожим на кукольную деревню – аккуратные двух– или трёхэтажные коттеджи, отделённые от всего остального района, они казались чем-то немного чужеродным, случайно оставленным здесь, но за годы с ними обживаешься, привыкаешь к ним. Дорога берёт крутой уклон на повороте, чуть поодаль за ним проходит широкий проспект, по которому, треща, несутся машины. Поворачиваешь налево и идёшь в гору мимо того самого ставка, под уклон, по кое-где аккуратной, кое-где побитой плитке.

Чем выше, тем меньше становится плитки, больше грунта, пока наконец не дойдёшь до моста, который возвышается над рельсами. Они здорово заросли за время войны, в последние годы превратившись в продолжение лесопосадки. К этим рельсам мы ещё вернёмся. За мостком начинается город.

Есть и другой маршрут, почти близнец. Если пройти мимо коттеджей, попадёшь в чуть более дикую местность. Путь будет лежать через лесопосадку, испещрённую ниточками тропинок, временами теряющихся во мху, земле, траве. Если знать, где свернуть, по одной из троп можно выйти прямиком к ставку. Протиснешься через камышовые заросли – и окажешься на маленьком земляном островке, спрятанном ото всех и от всего. Если же не сворачивать, придёшь прямо на асфальтированную дорогу, идущую через посадку.

В детстве меня эти места пугали; чем старше я становился, тем больше начинал их любить. В новой реальности я снова вернулся в этот город.

Артём толкает меня в плечо и выдёргивает из сна.

– Всё, приехали. Дальше на машине пути нет. Идти сможешь?

Я неуверенно киваю.

– Давай, у нас крайняя выгрузка, потом ногами дотопаем. Если доживём, – процеживает он сквозь зубы.

Машина стала почти вплотную к дверям полуразбитого здания. Оно было невзрачным образом спрятано среди других настолько же разрушенных домов, но стояло намного ниже. Пары снесённых этажей сверху было достаточно, чтобы оно могло затеряться в одноцветном пыльно-сером наполнении города.

Сразу за дверью начинается некрутая лесенка, ведущая в утопленное напополам в землю помещение, в котором пахнет смрадной сладостью и химией. Запах резкий, въедается в кожу так, что никакими средствами потом не отмоешь. Как в детстве, когда переел конфет. Тяжёлый и приторный. Если бы могла, то к горлу сейчас бы подступила тошнота.

Освещения не хватает – по стенам, раскачиваясь, пляшут тени, которые, как в детском театре, то съёживаются до размера крохотных кукол, то увеличиваются, превращаясь в былинных великанов. Пол устелен брезентовыми вырезками разных размеров. На них ютятся десятка два людей разной степени жизнеспособности. Внутри с удивительной сноровкой носятся ещё человек семь, они скачут от стены к стене, то что-то подбирая, то ставя на место. У них получается уклоняться друг от друга на этих околосветовых скоростях, хотя все смотрят в пол, как будто думая о чём-то своём.

– Решил вернуться всё-таки? – окликает меня хриплый голос.

Он принадлежит грузному мужчине в военной форме. Тот равнодушно стоит у стены и единственным глазом упирает взгляд в меня. Тени у него нет. Когда свет начинает подрагивать, я вижу, как его силуэт расплывается, сливаясь со стеной.

– Помолчи. Тебя уже нет, – этими словами я пытаюсь успокоить скорее себя самого. В ответ он начинает смеяться грудным смехом.

– Это тебя уже нет, а я-то всё ещё здесь!

В помутнении я делаю шаг вперёд, и на меня наталкивается один из мужчин. Этот живой. Хоть какое-то облегчение. Взглядом он оценивает меня снизу вверх.

– Живой, вроде… Херово,