Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

– Ничё, ничё, – хрипел Дима, – главное бордюр перескочить.

Бордюр, в обычной жизни полшага и меньше в высоту, сейчас показался ему непреодолимой вершиной. Подобравшись к нему, Дима с выдохом поднял Шарапу чуть выше, повёл за собой. Заныл заунывный ветер, принялся хлестать по лицу едкой пылью. Руки постепенно переставали слушаться. Хотелось вцепиться Шарапе в ворот зубами, ногтями, чем угодно, лишь бы дотащить. В несколько минут они обошли дома и вышли в центр двора.

Шарапу аккуратно опустили на землю. Серёжа сдержанно нахмурил лицо. Дима напряжённо дышал, вытирая грязной рукой пот со лба. Недавняя рана едва-едва успела затянуться, и с каждым движением она отдавала резкой, колющей болью во всю нижнюю часть тела.

Я немного слукавил, когда сказал, что в нашей библиотеке совсем не было посетителей. Под отцовским патронажем там иногда происходили какие-то дискуссионные кружки, политические встречи, показы фильмов. Всё это случалось практически под покровом ночи, в обстановке полушпионской секретности. Некоторые из посетителей, бывало, задерживались подолгу, изредка мне приходилось рыскать по библиотечным закромам в поисках матрацев, чтобы их было куда уложить. Спать в окружении библиотечного архива – в этом определенно есть своя романтика. Самым частым гостем оказывался Саша Музы́ка. Казалось, ему тогда было не больше восемнадцати-девятнадцати. Позже я узнал, что мы с ним одногодки.

Музы́ка отличался ярко выраженными политическими взглядами, гипнотическим обаянием и слегка перетруженными руками, с недостаточно широкой спиной. Двигался он немного дёргано, но главным его козырем всегда было неизменно спокойное, насмешливое выражение лица. Когда я рассказал ему о ситуации, он смирно посмотрел на меня и сказал: «Заберёшь мой паспорт, уедешь в Донецк. Про меня пока ещё никто не знает». Я удивился самому факту того, что такой человек может остаться вне поля зрения кого бы то ни было. Паспорта тех лет отличались удивительной простотой подделки – клей на фотографиях легко отслаивался от небольшого нагревания, единственной проблемой оставались чёткие контуры герба, которые нужно аккуратно перенести на лицо нового человека. Но, если приноровиться, на это уходило не больше десяти минут. Всё это я почерпнул у Саши. Мы тогда долго смеялись с того, насколько у нас похожие фамилии – Шарапов и Шарапа.

Через полтора месяца Музы́ку убили в партизанской вылазке. Из-за него ещё долго циркулировали новости, что в Мариуполе действуют какие-то русские диверсанты, потому что личность Саши куда-то исчезла из всех баз данных.

– Вот тут, в клумбе, наверное. Совсем рядом с домом. Мы с ним тут раньше цветы высаживали, – отдала распоряжение мать и заплакала. Отец молчаливо стоял рядом, поддерживая жену за плечо. Лицо у него было почти безразличным и пустым, только в зрачках маячили где-то на далёком горизонте грусть и усталость.

Дима сидел на корточках, пытаясь перевести дыхание. Всё плыло перед глазами.

– Может, вы это… Если не хотите – можете не смотреть, – виновато зацедил Серёжа. Мать разочарованно посмотрела на него.

Диме подумалось сказать, мол, не переживайте, что всё так получилось, у Саши уже были нормальные похороны, совсем хорошие, с носильщиками и плакальщиками, даже гроб хороший был. Но он сдержался. Родители вряд ли бы такое поняли.

Переход границы был долгим. В то время линия фронта уже двигалась с грацией кошачьего позвоночника, и редкие спокойные места сменялись каждые два-три дня. Я пытался уговорить маму бежать со мной. Она отказалась. Сказала, что кто-то всегда должен быть дома. Я вспоминал эти слова, пока брёл по кустистым зарослям степей, укутанных звёздным небом. С каждым шагом в голову всё глубже закрадывалась бредовая мысль о том, что сейчас я могу наступить на мину. За несколько часов я перешёл линию фронта и оказался в небольшом селе, откуда я добрался до Донецка. Эта история может показаться бредовой, но я смог поймать попутку, и ни у кого это не вызвало вопросов.

Так и есть, история совершенно бредовая. Но когда, если не сейчас, наступило самое время для абсурда?

Полтора месяца я провёл в доме семьи маминой крёстной, за ними наступил бессобытийный сентябрь и грузный октябрь. Последующие месяцы сплелись в малораздельную кашу. Большую часть времени я проводил дома – на улицу выходить было нельзя, слишком опасно. Редкие вылазки наружу длились не больше часа каждая, и каждый раз я чувствовал, как сердце схлопывается от предвкушения ужаса и близкой смерти. Со временем я научился игнорировать свист и по звуку различать расстояние, на котором я нахожусь от эпицентра прилёта.

В две лопаты работа и правда шла намного быстрее. После каждого взмаха ребята принимались внимательно рассматривать землю – мало ли, чего там можно найти, особенно сейчас. Разминированием пока, конечно, ещё никто не занимался. Земля была прохладная, но уже мягкая. Разбрасывая пожухлые и покосившиеся цветы во все стороны, ребята остервенело выкапывали яму. Небо начинало потихоньку чернеть. Ударе на пятнадцатом Дима снова опустился на корточки и засопел, как пёс. Серёжа в ответ воткнул лопату в землю и подошёл к другу. Дима поднял голову, Серёжа вопросительно кивнул – нормально? Да, всё нормально.

В этом проблема нашей памяти – те пять лет в моей голове воспринимаются единым полотном, в котором невозможно вычленить отдельные события. Четыре года я успел провести в университете, где постигал гуманитарные науки пополам с иностранными языками. Учёба давалась легко, даже подозрительно легко. Преподавательский состав менялся почти каждый семестр. Раз в три месяца мы получали новости о том, что кто-то из нашей профессуры уходил на фронт. Раз в полгода – о том, что кого-то из них не стало. С той же частотой мы узнавали, что кто-то уезжает за границу и не хочет иметь с нами ничего общего.

Была какая-то девушка, гречанка, вроде, с вытянутым лицом и воловьими глазами. Я повадился к ней ездить по той причине, что её дом был в западной стороне города, где было более-менее спокойно. Завёл нескольких друзей, хорошие, в общем-то, ребята. Где они теперь? После отъезда мы продолжали общение. С ними шло как-то более гладко, нежели с ростовскими.

Университет я закончил к девятнадцатому году, аккурат к моменту, когда начали выдавать российские паспорта. Я не преминул воспользоваться этой возможностью. Отца уже год как выпустили из тюрьмы, мама всё-таки его дождалась. Связь мы поддерживали редко, в основном в целях общей безопасности. Любой контакт с людьми с той стороны, особенно в Мариуполе, воспринимался службой безопасности особенно резко. Получив паспорт, я подал документы в ростовский вуз и плотно обосновался на донской земле.

Чтобы не лукавить в очередной раз, я обязан сказать, что там мне очень и очень