Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

глава двадцать девятая

Солнце тяжело оттягивалось к горизонту. Закрашенные ржавчиной облака ёрзали по небу. Дима с Серёжей брели по городу, может, час, а может, больше. Наконец, они вышли к морю. Оно было подёрнуто неровной рябью. Ветер продувал до костей.

Посреди поваленных деревьев на невысоком склоне взгромоздилась скамейка, повёрнутая к морю. Смотрелась она здесь чужеродно. Как будто посреди всей разрухи кто-то решил воткнуть крохотный островок покоя. Дима подошёл к ней, вжался руками в спинку. Ноги отдавали резкой болью. Он потёр больной бок ладонью.

– Всё ещё болит?

– Ага. Думаю, пару месяцев ещё так будет, – Дима помолчал, потом продолжил. – Оно и к лучшему. Будет какое-то напоминание. Забудем же это всё когда-нибудь.

– Думаешь, забудем? Такое, по-моему, не забывается.

– Да у нас знаешь, такая жизнь. Всё может забыться.

Дима вытащил из кармана брюк пачку сигарет, достал одну.

– Я так подумал, что я последние пару дней вообще не курил. Как-то не до этого было, знаешь.

– Так может, бросишь? Курить – здоровью вредить, – рассмеялся Серёжа.

Дима мыкнул с забитым сигаретой ртом, живо замахал головой, схмурил брови. Поджёг сигарету, затянулся и выдохнул.

– Смысла нет. Бросать как-то не хочется, знаешь. Почему-то, – Дима пригласительно протянул сигареты Серёже.

– Ага, знаю, – Серёжа потянулся рукой к пачке. Привычно постучал сигаретой по пачке, утрамбовывая табачную шелуху.

Дима ещё раз затянулся, сфокусировал взгляд на горизонте и начал размеренно, без излишнего артистизма, декламировать:

В ту ночь не спал никто.

Пустым матрацам плакали все парни.

Постарше кто – курил,

Помладше путались все в яви,

Во снах, кошмарах, что, минуя головы́,

Зашли к нам на порог, расшвыривая клажу

Сиротских кулаков и домовых котов,

Всех разных, на одно лицо, эскваеров и пажей.

– На стихи, я погляжу, потянуло? Это кто?

Дима вытер помутневший от влаги глаз запястьем и ответил:

– Это Саша написал. Он тебе разве не читал никогда ничего из своего?

– Забавно. Из своего – нет. Он мне как-то больше чужое любил рассказывать.

– Наше или зарубежное?

– Зарубежное. Или испанское, или какой-нибудь португеш.

– Помнишь что-то?

Серёжа откашлялся, почесал затылок, как будто силясь вспомнить что-нибудь подходящее. Приоткрыв рот, он двигал языком по твёрдому небу, пытаясь обнаружить там слова. Снова откашлялся, и начал:

Puedo escribir los versos más tristes esta noche.

Escribir, por ejemplo: «La noche está estrellada,

y tiritan, azules, los astros, a lo lejos.»

El viento de la noche gira en el cielo y canta.

Puedo escribir los versos más tristes esta noche.

Дима приподнял брови в удивлении.

– Это Неруда? Какой удивительный выбор.

– Ты это знаешь?

– Знаю, конечно. Это я Саше и показал, – брови Серёжи съёжились. Для него, похоже, было удивительно, что в этом мире существовали вещи, которые Шарапе были незнакомы и ему о них приходится рассказывать.

– А это о чём вообще? Он мне что-то рассказывал, но я так и не понял. Но звучит очень красиво.

– Так ты запомнил строфу наизусть и не узнал, о чём в ней вообще говорится? – посмеивался Дима. – Ты, Серёжа, и правда уникум. Тебе памятник нужно чугунный поставить на вокзале. Он там говорит, мол, сегодня ночью я смогу написать самые грустные стихи о том, какая ночь звёздная и как вдалеке мерцают голубые звёзды. А ночной ветер кружится и поёт о чём-то. Потом он ещё о какой-то девушке рассказывает…

– Ага-ага, эти девушки, как звёзды. Какой кошмар, Господи, какая слащавость. От него я ждал чего-то поинтереснее.

Дима засмеялся и тотчас скривился от боли, хватаясь за больную ногу. Серёжа поддерживающе повернулся в его сторону. Вынул откуда-то пыльную бутылку коньяка.

– Попробуешь? Пацаны в штабе дали на прощание.

Дима откупорил пробку и щедро отхлебнул. Огненная вода обожгла пищевод. Он закашлялся. Боль резво отступила на второй план.

– Хороший, знаешь. Саше бы понравился.

– Ага, – выдохнул Серёжа.

Так они в молчании простояли ещё несколько минут, попеременно передавая друг другу бутылку. Молчание нарушил Дима:

– Ты смотрел фильм «Достучаться до небес»?

– Да, смотрел, конечно. Его ж все, по-моему, смотрели.

– Не ощущаешь определённой схожести? Тоже какое-то путешествие, тоже смерть… Тоже море, вот.

– Море, ага. Обратил внимание – воздух замер?

Дима замолчал, оглянулся. Воздух и правда перестал двигаться. Ощущение постоянной тряски преследовало его с момента выезда из Донецка. Теперь оно как будто успокоилось.

– И правда… И море какое-то спокойное. Спокойное и чистое. Мы когда с родителями сюда в детстве приезжали, оно постоянно было какое-то липкое, тягучее, как будто его мазутом сдабривали. А сейчас оно почти прозрачным стало.

– Прозрачное, ага. И тихо наконец-то стало. Даже в Ростове так не было.

– Да в Ростове постоянно какой-то кошмар творился. Дети какие-то орут, из пистолетов из этих пластиковых стреляют, петарды взрывают. Я там совсем дёрганый стал. Головой-то понимаешь, что в этих звуках уже ничего страшного нет, а внутри…

– Слушай, так мне, получается, повезло, что я немного глухой.

– По тебе, кстати, так и не скажешь, что у тебя какие-то проблемы со слухом.

– А-а-а, это просто аппараты хорошие. Но я понял, о чём ты. Иногда тоже это слышу. Но я как-то, знаешь, больше вибрацию чувствую. Это же тоже особенный совершенно тип вибрации. Которая по всему телу проходит, как будто рядом с тобой что-то приземляется. Я больше тишину люблю. Бывает, отключаю их и просто сижу в тишине. В полной тишине. Такая большая, необъятная пустота.

Снова наступило молчание. Серёжа отхлебнул и продолжил.

– Ты рад, что всё закончилось?

– А что конкретно, по-твоему, закончилось? Вот это всё, – развёл руками Дима, – это всё ещё очень надолго. Года на три, не меньше, а то и на все пять.

– Да я про Сашу больше. Всё остальное, понятно, что ещё тянуться будет. Ты-то лучше меня знаешь, наша война уже больше восьми лет идёт, и нет ей ни конца ни края.

– Про Сашу… За Сашу я рад даже, знаешь. Он всё-таки дома. В отличие от нас, – Дима разочарованно отвернулся и снова закурил.

– Не думал, что нам тоже бы пора вернуться?

Дима сощурился, отпил из бутылки. Снова поморщился, обтёр рот рукавом.

– Пора бы, да. Жить вне дома меня, если честно, уже порядком подзаебало.

– Ого.

– Что, «ого»?

– Это первый раз на моей памяти, когда ты выругался. Прямо-таки высокоточный матомный снаряд.

– Ага, я так и привык. Редко, но метко. Вообще да, я с тобой согласен. И на материке много всего хорошего, но пора возвращаться.

– Ничего, мы уже, считай, тоже Россия. И вообще, скоро совсем всё будет Россия. Кроме Косово.

– Косово? – переспросил Дима, – При