Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

– Боже мой, да она повсюду! – сказала Анжи.

Младенец улыбнулся и протянул ей обмусоленный хвостик. На миг все уставились на него.

– Уф, – выдохнула Анжи, – ложная тревога. Где ты нашел эту штуку, а?

– Тама, – сказала Марни голосом, который мне не понравился, – это ты дал Кадену хвост?

– Яйца? – сказал я.

– Ах ты шалун! Плохой мальчик! Нельзя.

Я перевернулся на спину, как овца, которая не может встать, и стал издавать нежные воркующие звуки, но Марни не почесала мне брюшко, не взяла меня на руки, не стала фотографировать и не выложила снимок в интернет.

Закончить нужно было до наступления темноты, чтобы ягнята успели найти своих матерей. Горы окрасились фиолетовым, и последние лучики солнца блестели на воде, которая струилась с холма по старому каналу золотодобытчиков, хотя в наши дни золота тут уже не было. Помню, как тень деревьев лесополосы протянулась до самого выпаса, пока люди разбирали загоны, завязывали набитые хвостами мешки, отключали газовые баллоны. Потом они направились к яркому, как желток, дому. Помню, как сороки тоже устремились к себе домой на ночлег; помню, как взрослая птица поднырнула под своего уставшего детеныша, помогая ему взлететь на дерево. Так уж заведено в дикой природе.

Анжи намазывала маслом хлеб, пока Марни доставала из буфета тарелки, а из холодильника – салаты, картофельный и капустный. Каждый раз, когда я пытался поймать ее взгляд, она грозила пальцем, говорила: «Плохой мальчик» – и, может, не любила меня больше.

Я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и спустился по ступенькам.

В сумерках Роб разжигал угли для барбекю, и отблески пламени плясали у него на лице.

– Соблазнишься? – сказала Барбара, протягивая ему сигареты. На пачке было изображение гнилых зубов.

– Как всегда, – сказал он.

– Холодновато еще для готовки на воздухе.

– Традиция такая.

– Что это? – спросила Барбара, зажигая сигарету от пурпурной зажигалки. Пурпурной у меня пока не было.

– А ты как думаешь? – он поворошил угли, разорвал пакет с хвостами и высыпал их на гриль.

– Мы будем их есть?

– Придется.

– Я, пожалуй, обойдусь капустным салатиком.

– Ты передумаешь, когда я закончу готовить.

Они оба присосались к сигаретам, которые их убьют.

– Я была на днях в городе, – сказала Барбара, – и зашла на кофе в старое здание почты. Ни за что не подумаешь, что дом перенесли туда по частям.

– Да, он выглядит как надо.

– Ты должен показать мне, где был твой старый дом.

– Я и не вспомню. Мне было всего три года, когда нас затопило из-за этой гадской плотины. Ты знаешь, что ее выстроили на линии разлома? Чертовы идиоты. Ублюдки сраные. Поэтому однажды…

– Когда Ник нырял там с аквалангом, то сказал, что видел машину, до сих пор припаркованную на мосту. С выбитыми окнами, открытой дверцей, грязную. Кто мог вот так бросить автомобиль?

– Без понятия. – Роб поворошил уголья, Барбара втянула в себя дым.

– Ты же участвуешь во всем этом птичьем бизнесе, да? – спросила она.

Роб пожал плечами.

– Мне сказали, что дело верное. Или почти верное.

– Но я имела в виду… Марни же наряжает эту сороку.

– Ага. Фаны дуреют от восторга.

– Конечно, это не мое дело, – сказала Барбара, – но я бы постаралась поскорее завести ребенка.

Роб выпустил облако дыма.

– Мы стараемся. Еще как. Я хочу наследника, чтобы все ему передать. Но пока ничего не получается.

– Пусть обо всем позаботится природа.

Дым от паленой шерсти поднимался, расползался в воздухе, густел, и вскоре Роб исчез, мне были видны только его ноги в грязных сапогах. Собаки на заднем крыльце принюхались к едкому запаху и заскулили. Потом стали раздаваться звуки: бешеное жужжание и треск, как будто тут вилось целое облако мясных мух. Барбара замахала руками.

– Ланолин выгорает, – прокричал невидимый Роб.

Я едва слышал собственные мысли.

К тому времени, как Роб выложил хвосты на блюдо, они обгорели дочерна. Он бросил собакам их долю, а все остальное унес в дом.

За обеденным столом все наполнили свои тарелки, даже Барбара, и стали отковыривать обуглившуюся кожу, хотя как следует это сделать не удавалось: на мясе все равно кое-что оставалось, поэтому скоро пальцы едоков почернели, да и губы тоже.

– Неплохо, – сказал Ник, присаливая очередной хвост.

– Кое-кто варит их и потом съедает целиком, вместе с косточками и так далее, – сказала Марни.

– Звучит как-то неприятно, – сказала Барбара.

– Ложная тревога. Ложная тревога, – сказал я и принялся от души дергать снизу штанину джинсов Марни, но она не обращала на меня внимания. Зато Роб сунул мне под стол кусочек мяса – незаметно, пока никто не смотрел.

Мне было слышал, как сороки снаружи допевают свои вечерние песни, заявляя тем самым права на свою территорию. Я устроился на подоконнике и правым глазом видел черные сосны, а левым – людей вокруг обеденного стола, с черными пальцами и черными губами. Я не знал, как сделать, чтобы Марни снова меня полюбила.

В ту ночь ко мне явился призрак матери. Она сказала: «Когда-то тут жили гигантские птицы. Огромные нелетающие травоядные, в два раза выше человека, и громадный орел, который охотился на травоядных. Его когти были такими же большими, как у тигра, и он мог разорвать человека, мог добраться до самых костей жертвы, мог унести ребенка. Люди знали, что им нужно бояться взмахов его мощных крыльев. До чего же глупы они были, разгуливая в плащах из перьев, глядя на все на свете как на добычу! Теперь от них остались лишь кости, и от гигантских травоядных, и от громадных орлов. Теперь они – только рисунки в скалах. Теперь они – только яйца, которые находят разбитыми на тысячи осколков». Мне снилось, что я пробрался в спальню, где лежал Роб, мертвый для всего мира. Я откинул его одеяло и уселся ему на бедро, а он выдохнул клуб дыма, но не проснулся. Во сне я смотрел, как дым поднимается вверх и рассеивается. А потом я разинул пошире клюв, растягивая резиновое кольцо и надевая его на то, что было у Роба между ног.

Всего через несколько дней после этого я увидел, как Марни идет по гравиевой дорожке и несет новую птицу. Новую сороку. В одной руке Марни были письма из почтового ящика, а в другой – этот самозванец, этот соперник. Должно быть, она спасла его: нашла где-то на Уайлденесс-роуд, может, он