Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

стал жертвой машины или нападения кошки, хоть и не был едва оперившимся птенцом, беспомощным слетком. Он был такого же размера, как я. Марни прижималась к нему щекой, держала у самой своей шеи, а он оставался совершенно неподвижным и послушным, хорошим мальчиком.

– Роб! – позвала она. – Иди посмотри!

Потом посадила птицу на кухонный стол, хоть это и негигиенично – одному Господу известно, куда могло летать это создание, – и они вместе с Робом уставилась на новую сороку, склонив головы набок.

– Как по мне, суть они ухватили, – сказал Роб.

– Я его прямо-таки люблю, – сказала Марни.

Она любила его. Любила его.

Роб хлопнул в ладоши, как будто комара ловил.

– Идеально! – сказал он. – Давай оставим этого, а от другого избавимся, и я смогу выспаться.

– Очень смешно, – буркнула Марни.

Но я не засмеялся. Тут Марни заметила меня, притаившегося у задней двери, надувшегося.

– Тама, – сказала она, – познакомься с Тамой.

Даже имя у него мое!

«Я – Тама, – попытался сказать я. – Я – Тама».

Да только человечьи слова у меня не получались. Я почувствовал, как в горле заклубился древний клич, хоть я и думал, что не помню его. Запрокинув голову, я пропел: «Оно принадлежит нам, и мы на нем, а тебе лучше убраться, и немедленно».

Марни будто вовсе меня не услышала. Она села за кухонный стол, нажала на крыло новой птицы, и по ее команде он заговорил – хороший мальчик, самый лучший мальчик. Он говорил моим голосом.

– Доброе утро, добро пожаловать, – сказал он. – Я – Тама.

– Неплохо, да? – сказала Марни.

– Такое чувство, как будто он с нами в комнате, – сказал Роб.

– Я – Тама! – сказал я. – Я – Тама! – Но мне опять вспомнился территориальный клич, которого я вроде бы даже не помнил: «Мы тут, это наше дерево…»

– Тсс, – через плечо бросила мне Марни. Она снова нажала на крыло чужака, и тот снова заговорил моим голосом.

– Тебя так и хочется съесть. – Нажатие. – Ням-ням-ням. – Нажатие. – Это не смешно. – Нажатие. – Мяу.

– Совсем как живой, – сказала Марни.

Но с этой птицей все же было что-то не то. Она была слишком неподвижной и не открывала клюв, когда говорила. Я даже засомневался, настоящие ли у нее перья: не было в них ни блеска, ни маслянистости. Я взлетел на стол и приземлился прямо рядом с ней. Она выглядела неправильно и пахла неправильно. Я нацелился клюнуть ее в тускло-черное брюшко, и она опрокинулась, задрав ноги кверху. Ее лучшие дни миновали. Смерть от Тамы.

Роб издал смешок.

– Это ты, птичьи твои мозги.

– Это игрушка, Тама, – сказала Марни. – Игрушечный Тама.

– Игрушка, Тама, – сказал я. – Игрушечный Тама.

Я перевернул птицу и послушал, не раздается ли внутри ритмичный стук, но у нее не было сердца. Марни снова нажала ей на крыло.

– Даже не смей, – сказала она, и на этот раз я не услышал себя. Просто игрушка изображала голос Роба, который изображал мой голос, когда я изображал его голос.

– Ну как тебе? – спросила Марни.

– Слов нет, – сказал Роб.

– Я вот о чем, – сказала Барбара, – почему птица мяукает?

– Это смешно, – ответила Марни. – Люди смеются.

– Что тут смешного?

– Ну, это ведь птица.

– Побереги дыхание, – сказала Анжи. – Я всю дорогу пыталась ей это объяснить. – Она посадила своего малыша на пол в спальне, и он пополз прямо ко мне, мягкий и пухлый, как ягненочек.

Барбара повесила на дверцу шкафа длинный плоский пакет и извлекла два платья.

– Больше никогда в жизни, – сказала она, разглаживая складочки, – ведь речь о месяцах моей жизни, Марни. О месяцах. Видите эти пайетки? Каждая – это капля моей крови. И больше не просите меня вышивать. Никаких слов нет.

– Серьезно, хватит, – сказала Анжи.

– Это пытка, – сказала Барбара. – Я чуть зрения не лишилась. Одни только лошадки-аппликации…

– Так, значит, у тебя все же нашлись слова, – сказала Анжи.

– Они великолепно выглядят, мам. Ты такая молодец! – Марни поцеловала Барбару в щеку.

– Ладно, примеряйте платья, и будем разбираться с длиной подолов.

Малыш попытался схватить меня, но я отпрыгнул в сторону. Младенец засмеялся. Пустил на пол слюни. Что-то залепетал.

Моя копия, игрушка, которая была ненастоящей птицей, сидела на кровати, словно одна из думочек Марни. Пока они с Анжи надевали платья со всеми этими направленными в разные стороны пистолетиками, Барбара взяла ее в руки. Вгляделась в ярлычок снизу, проверила, крепкие ли швы, чуть не разорвала игрушку на части.

– Тридцать девять девяносто пять? – спросила она. – За штуку?

– Плюс расходы на доставку, – ответила Марни откуда-то из-под бахромы, блесток, вышивки и пистолетиков.

– Дороговато как-то, мне кажется. И даже стирать нельзя. «Протирать влажной губкой». Нет уж, спасибо.

– Мама, у нас уже сотни предзаказов. Каждому хочется собственного Таму.

– За такие деньги можно купить волнистого попугайчика. Который, между прочим, не боится воды.

– Мам, – сказала Анжи, голой рукой вытирая малышу слюни, – я херею с того, что ты вечно упускаешь самую суть.

– Не выражайся так, Анжела. Хочешь, чтобы Каден научился у тебя этому?

– Это же просто слово. И «на хер» – просто выражение.

– На хер, – сказал я. – На хер.

Барбара зажала малышу уши.

– Я раз в неделю стирала ваши игрушки в горячей воде. Осторожность лишней не бывает.

– И поэтому у Фокси-Локси вылезла шерсть и проржавели глаза, – сказала Анжи.

Малыш снова попытался меня схватить, и я снова отскочил.

– А хочешь вот это, сладенький? – спросила Барбара, беря мою копию. – Это птичка. У бабушки птичка. – Она протянула игрушку, которая идиотски выглядела у нее в руках, малышу, а потом нажала ей на крылья.

– Доброе утро и добро пожаловать, – сказала игрушка. – Я – Тама.

– На хер. На хер, – сказал я.

– Марни, вели ему прекратить! – крикнула Барбара. – Не слушай его, сладенький. – И снова нажала на крылья игрушки.

– Тебя так и хочется съесть, – сказала моя копия.

– Фу, – сказал малыш. – Фу. – Он схватил копию и начал грызть ее ногу.

– Что он сказал? – спросила Анжи.

– На хер, – сказал я.

– Не знаю, – сказала Марни.

– Он сказал слово. Свое первое слово.

– Фу, – сказал малыш.

– Вот дерьмо, – сказала Марни.

– Ладно, хватит! – воскликнула Барбара. – Давайте не будем реагировать. Притворимся, что ничего не слышали. Анжела, хватит смеяться! И вообще, где булавки?

Марни разглядывала свое отражение.

– Слишком облегает, – сказала она. – И вырез очень глубокий.

– Так твоя сестра велела, – сказала Барбара.

– Сексапильная девушка-ковбой, – сказала Анжи. – Секси Дорис Грей. Это наш образ. – Она тоже посмотрела на себя в зеркало, надула губы и выпятила грудь.

– Мы вроде бы сошлись на образе милой девушки-ковбоя, – возразила Марни.

– На самом деле