Об исполнении доложить - Вадим Константинович Пеунов

Спрашиваю так, чтобы Родин не догадался, с кем и о чем я говорю:

– Могут они еще чем-нибудь похвастаться?

Майор Остапенко не понял меня. Удивился. «Да у них там два гвоздешлепальных станка петровских времен и какой-то прессик: «эй, ухнем!»

– Говорят, что они освобождают квартиру?

Мне хотелось узнать, не собирается ли эта артель глухонемых в эвакуацию. Майор Остапенко понял, что я от него хочу.

– Сидят на месте. Вагонов для тракторного не хватает. А бои в пятидесяти километрах от города.

«Спасибо тебе, майор Остапенко! Ты меня вооружил важными фактами».

Закончив разговор, я повольготнее расположился за столом. Внутреннее напряжение, вызванное сомнением в правильности своих действий, прошло, вновь почувствовал, что удача бродит где-то рядом. Еще несколько усилий, несколько шагов – и мы с нею найдем друг друга.

Смотрю молча на Родина. Выдерживаю паузу. Он догадывался, что мой разговор по телефону имел какое-то отношение к его судьбе. Ждет решения. Поясняю:

– Это из Харькова. Я просил уточнить, что с вашим багажом. Понимаю, как ждут котельную трубку на заводе. Вагон прицепили к составу, который без переформировки идет на Таганрог.

– Не ожидал такой четкости работы от железнодорожников. Спасибо им.

Беру со стола документы, протягиваю ему:

– Вы свободны.

А он не верит. Не хочет встать со стула, не смеет протянуть руки.

– Пожалуйста, – подбадриваю его.

В документах – главный сюрприз: в паспорт вложена фотокарточка Иванова. Как Родин прореагирует на ее появление? Накладная и квитанция липовые, причем для подделки использовано два подлинных документа. По одному из них каким-то безымянным радиаторным заводом отпущено Таганрогскому судоремонтному восемь тонн трубки. По квитанции из Харькова отправлен неизвестный груз: «Восемь тонн двести килограммов». Но на подлинниках с профессиональным умением исправлена дата. Два этих документа вместе с командировочным предписанием, а также паспортом и военным билетом должны были гарантировать инженеру Родину В.В. неприкосновенность личности. Когда поступят сведения из Таганрогского НКВД, окончательно выяснится, что человек, задержанный Князевым, совсем не Родин. Но какое отношение он имеет к десанту в Ивановском лесу, тем более к акции гитлеровской контрразведки «Сыск», являющейся частью операции «Есаул»? Пока – никакого. А мне крайне необходимо было доказать обратное. Вот я и решил применить прием, от которого в ином случае отказался бы, считая его грубоватым. Передо мной был неглупый человек, в общем-то умеющий владеть собою, но порою все же срывающийся. Я взвинтил его нервы… Это должно было создать «момент внезапности».

Он взял документы, вознамерился, не глядя, сунуть их в карман. Если бы он это успел сделать, то при моем напоминании проверить документы, сразу бы сообразил, что за этим что-то скрывается. Я готов был к такому обороту дела и придержал командировочное удостоверение, которое Родин хранил в паспорте. Именно туда я и положил фотокарточку Иванова. Говорю:

– Простите, вот ваше командировочное.

Он взял его. В левой руке держит удостоверение, в правой – все остальные документы.

– Могу быть свободным?

В тоне, каким это было сказано, звучал упрек мне: «Занимаетесь тут ерундой от нечего делать».

– Само собою. Прошу извинить за беспокойство.

Он с тайным удивлением глянул на квитанцию. «Выручила!» Она сотворила чудо. Документы у него в руках. Вот сейчас он ступит за порог, а там – сво-бо-да!

Он раскрыл паспорт, намереваясь положить на прежнее место командировочное удостоверение. И… остолбенел. Перехватило дыхание. Секунд тридцать стояла в кабинете начальника вокзала напряженная тишина. Мы с Родиным в упор смотрели друг на друга. Он выложил фотокарточку из паспорта ко мне на стол, а документ убрал во внутренний карман куртки. И этого мгновения было достаточно, чтобы он справился со своими чувствами.

– Вы, видимо, по ошибке положили в мои документы чужую фотографию.

– Да, да, – согласился я с ним, – чистейшая ошибка. Дело в том, что этот человек утверждает, что сегодня днем вы вместе с ним около часу дня посетили Светловскую больницу, справлялись о самочувствии Селиверстова. Вернее, в больницу заходил он, а вы только наблюдали, что же из этого получится.

Наступил переломный момент. От разоблаченного немецкого десантника-офицера можно было ждать любой выходки.

Князев уже стоял с пистолетом в руках в двух шагах от Родина.

– Не делайте глупостей, – назидательно сказал я. – Взгляните на двери.

Он обернулся. В одно мгновение я очутился возле него, рывком повернул к себе спиной и, вывернув руку за спину, поднял ее до предела вверх. Задержанный застонал от боли. Подоспел Князев.

– Обыщите!

Под пиджаком под левой рукой у задержанного оказалась кобура с пистолетом.

Я прощупал кончики пиджака, рубашки и куртки, нет ли ампулы с ядом. Потерять такого свидетеля мне совсем не хотелось.

Куртка снята. Старенький картуз у меня в руках. В ящике стола пистолет, запасная обойма и документы. Говорю Князеву:

– На другой телефон. Найдите Копейку. Иванова надо брать, хватит за ним ходить.

Я передал младшему лейтенанту фотокарточку Иванова. Князев ушел. Мы остались с задержанным с глазу на глаз.

– Надеюсь, назовете свое имя?

Он прохрипел:

– Вы достаточно внимательно и долго изучали мой паспорт.

И вдруг успокоился, будто одержал надо мною бесповоротную победу. Бледность с лица исчезла. Сидит на стуле, спину выпрямил. В глазах появилась мысль. Проиграв схватку нервов, он понял, что терять ему нечего, и успокоился. Я полностью раскрыл себя, так что никаких сюрпризов не мог уже ему поднести. И я с опаской подумал, что второй этап схватки может остаться за ним. На испуг разведчика не возьмешь. А что, если попытаться доказать ему бесполезность сопротивления, бессмысленность игры в молчанку?

– Вы – разведчик, я – контрразведчик. Оба хорошо понимаем ситуацию. Взвесьте свои шансы, доктор фон Креслер.

Он попытался улыбнуться. Улыбка ему не удалась. Бывает, после напряженной работы, после огромных физических и моральных нагрузок человеком овладевает апатия, этакое полнейшее безразличие ко всему, в том числе и к тому, что происходит с ним самим. Психологи говорят: защитная реакция организма.

– Я не фон Креслер.

– Возможно, – соглашаюсь с ним, – я в гадалки и не гожусь. Так помогите моему воображению, представьтесь.

Он встал и отрапортовал:

– Капитан Богач.

– Не родственник начальника воздушной разведки германских сухопутных войск? – поинтересовался я.

– Лишь однофамилец.

– Все равно, рад встрече.

Сложная ситуация не вытравила у провалившегося немецкого разведчика чувства юмора. С горьковатой иронией он ответил:

– Если бы я сидел на вашем месте, а вы на моем, я был бы рад не менее вас.

– В принципе я знаком со списком участников операции «Есаул», которую должен был возглавлять доктор Хауфер. Но фамилию Богач не встречал.

Важно было дать ему почувствовать, что я превосходно информирован, поэтому мелких услуг от него не приму. И если уж он решился нам помочь, то должен быть предельно откровенным. Только это даст ему право сменить гражданскую одежду шпиона на мундир офицера-разведчика и стать военнопленным.

Богач поморщился:

– Меня включили в группу в самый последний момент, после того как вам удалось обезвредить майора Хауфера.

Доктор Хауфер уже обезврежен нами? Вот это новость! Но обезвреженным пока был только Чухлай. Сугонюк когда-то говорил, что у Филиппа Андреевича есть немецкая фамилия. Чухлай и Хауфер – одно и то же лицо!

Говорю не без иронии:

– Увы, к гибели Хауфера советская контрразведка непричастна. Более того, я глубоко сожалею о случившемся.

В моем голосе жила неподдельная искренность. Не глупейший бы случай с Чухлаем, мы могли иметь более точные сведения о существе операции «Сыск» и, возможно, уже вели бы с германским разведцентром свою игру.

Капитан посмотрел на меня с удивлением. Я пояснил:

– Банальнейший случай: майор Хауфер воспылал страстью к женщине, которую отверг девятнадцать лет тому назад. Но темпераментное донжуанство наткнулось на добрую дубовую скалку.

Богач усомнился:

– Свежо предание… Больница была ловушкой.

– А смерть – фактом.

– Но о какой старой привязанности вы ведете речь? Хауфер в те годы был в Германии.

– Ошибаетесь, – с особым удовольствием произнес я. – Девятнадцать лет тому у нас с будущим Хауфером и началась дружба, он в то время был казачьим сотником.

Удивлению капитана Богача не было предела.

– Как прикажете понимать ваши слова о дружбе?

Я