Последний выключает свет - Сергей Калинин

и стараясь, чтобы не осталось складок и воздушных пузырей. Большего украшение это строение не видело никогда. С обшарпанной стены ярко, бросаясь в глаза каждому проезжающему мимо, смотрел бело-красно-белый флаг, символ перемен и нового времени.

— Сорвут, — Руслан вздохнул. — Здесь не в тренде.

— Выше нужно, — Лена посмотрела на Руслана изучающе, и в этом взгляде был даже не вопрос, а предложение решить поставленную задачу.

— Согласен. На козырьке шикарно будет смотреться, — Руслан прочел этот взгляд, но сделал вид, что к нему это отношения не имеет. — Смотри, если вот здесь на дерево залезть, потом на крышу, а сверху наклеить, супер будет. — В детстве лазила? — И не дожидаясь ответа девушки, добавил. — Ты же дама деревенская. У вас нельзя было по деревьям не лазить.

— И думаешь нет? — Лена решительно направилась к дереву, но Руслан схватил ее за руку.

— Я, конечно, не против оценить твое мастерство, тем более в такой юбке, но…, — он взял листовку и сбросил пиджак. — Чувствую себя партизаном. Сейчас совершаем диверсию, и сразу в лес. Придется залечь на дно. Для этой местности мы и так навели достаточно шума. Председателю просто гарантирован инфаркт, а участковому придется брать собаку и идти по следу. Кстати, ты не думала, уходить будем болотом?

— Держи, — Лена достала флаг, который был несравнимо больше. — Сможешь его на дереве повесить?

— Не жалко? Снимут и выбросят.

— У меня еще три есть.

— Понял. Мы вышли на тропу войны и домой попадем не скоро. Только один вопрос: как ты их уместила в дамской сумочке?

— Дома они. Давай быстрее и повыше. Лови, — Лена бросила маленький рулончик скотча. — Как-нибудь там вяжи посильнее.

— Повыше я могу упасть и разбиться, — Руслан с притворным ворчанием лез на дерево, и за уголочки примотал флаг к ветке, которая казалась поровнее.

Они отошли метров на десять, осмотрели результаты трудов.

— Ну, кажись все. Победа за нами, — Руслан стряхнул невидимую пыль с брюк.

— А что?! Отличная работа! Давай селфи на этом фоне. Мы просто супер! — Лена достала телефон.

— Ага. И выложи в Инстаграм, а то участковый не найдет, кто это сделал, — Руслан с готовностью стал рядом, довольно улыбаясь. — Я даже пьяным так не палился.

— Не дрейфь. Я для истории.

Солнце медленно катилось к закату, подкрашивая остывающими лучами верхушки деревьев. Дорога, пустынная и тихая, внезапно вынырнула из темного, навалившегося леса и стало даже теплее от открывшегося в красноватом цвете поля: широкого, пожелтевшего, скорее, даже поблекшего, с черными проплешинами обнаженной земли, с хаотично разбросанными, не вывезенными вовремя тюками соломы. Кто мог, растаскивали их по домам, побаиваясь гнева председателя, но соблазн халявы побеждал страх. Так было всегда, так делали все, и, признаться, давно уже не считали это воровством. Но страх оставался. Он всегда был, он не проходил. Крали и боялись. Боялись соседей, боялись заговоров и колдовства. Делали вид, что не верят, смеялись на людях, но шушукались по вечерам в свете печи и боялись. Генетически, годами вбивались эти истины, создавался фундамент этой страны, этого почитания, этой жизни. Мир куда-то спешил, менялся, осваивал новые технологии, но это там, где-то далеко, не с ними. Не здесь, не сейчас, никогда. Это то, что назовут менталитетом. Это те, кому нужен царь, который будет думать, будет указывать, будет наказывать. Это та вера, которая позволяет жить без веры в себя. Это то, что дает право жить без ответственности за свои слова, поступки, стремления. Здесь все знали, как устроена жизнь, здесь не стоял вопрос поиска справедливости, и здесь свято верили, что любая другая жизнь хуже. Кто знает, быть может, так и устроен идеальный раб. Человек, который даже в грязи умеет найти теплое место, и, самое важное, умеет доказать, что это не грязь, и ничего лучше в мире нет.

Две фигуры. Словно случайно здесь оказавшиеся, неторопливые, будто на прогулке. Наверное, так мог бы выглядеть финал романтической мелодрамы, где уходят они, восторженные и счастливые, в мир своих грез. Наверное, примерно так могли бы прогуливаться семнадцатилетние влюбленные, полные надежд, еще не смеющие прикоснуться друг к другу, но уже связанные невидимой нитью, зыбкой, очень тонкой. А потому страшно нарушить эту гармонию, страшно ошибиться и пусть будет так, только бы быть рядом, говорить невпопад, перебивая, смеясь и вдруг замолкать, многозначительно, выискивая в глазах спутника ответы на вопросы, которые не были заданы, но которые безмолвно висели в воздухе.

Они остановились у ворот, даже не заметив, как дошли до дома. Замерли, не находя слов.

— Меня уже давно никто не провожал, — Лена улыбнулась глазами. — А хочешь, пойдем поужинаем. Ты же голодный. — Она вдруг опомнилась.

— Не заработал сегодня, — Руслан подавил в себе желание немедленно согласиться. — Я обещал Ганьке дров наколоть. Она и накормит.

— Завтра придешь?

— Ну, понятно. Я же работаю здесь. Конечно, приду.

Руслан ушел. Не оборачиваясь, чувствуя, что Лена провожает взглядом. Услышал детский вскрик. «Юля маму выскочила встречать, — подумал про себя. — Ускоримся. Долги нужно отдавать, тем более сегодня спать не очень привычно будет».

«Только бы не выпил. Нужно было домой позвать. Настоять. Я бы проконтролировала. Жаль, если сорвется. Может, догнать? Напомнить?», — Лена прижала к себе дочку, но тревожные мысли не отпустили.

— И где можно было день шляться? — Виктор вышел во двор. — Ни аднаго, ни другога, трутни.

— А чтой-то наш Руслан таки парадны? — мама вышла следом не скрывая, что смотрела в окно. — Вот скажы ты, адкуль ён таки и узяуся? Вроде алкаш алкашом, а прынарадиць, так и гарны хлопец. Тольки одно алкаш. Беспутте, яно и буде беспутте.

Казалось, в последних словах она старалась предостеречь дочку, словно чувствуя что-то. Повисла тишина. Привычный ритм, годами сложившийся, понятный и простой, вдруг пошатнулся. Виктор чувствовал, как и ему передалась тревога, вызванная, скорее, непониманием происходящего, но, как обычно в такие минуты, он лишь грубовато прикрикнул:

— Самая пара. Работы невправорот, что жрать будете? Па весне зубы на полку паложыте.

— Не положим, — Лена тихонько шепнула дочке, чтобы не слышал ворчливый дед, обняла ее покрепче, словно пыталась унять внезапное волнение. — Солнышко, идем домой. Я такая голодная. — Она снова подумала о Руслане, представив, что у него дома нет ничего, и стало еще тоскливее.

Руслан остервенело колол дрова, вкладывая в удары всю силу. Точнее злость. Злость на себя, на этот мир, на судьбу, на все то, что привело в эту деревню. Ганька смотрела на него удивленно, вздыхала и что-то шептала про себя. Наверное, слова какой-то молитвы, понятной только ей самой.

— Видала вас паутру. Ай, ты и