Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

сарайкой, были недешёвыми, Вася купил за пятьсот рублей. И вот мы уже садим привезённые из деревни семена картошки. Тогда сельское хозяйство нашей воистину необъятной страны отлично работало.

Примечательно, что у нас в Иркутской области вывели свой сорт картошки – «тулунская», вырастала она крупная и была очень вкусной. Посадили с Василием картошку, а он уж спроворил шашлык, во время готовки всё брызгал на мясо сухое вино. Вкусно готовил Вася. И чудно было наблюдать, как эдакий детина щепетильно относился к рыбалке, брал только тонкую леску и аккуратно привязывал «мормышки».

– Вася! Леска тонкая, окунь чуть покрупнее клюнет и оборвёт.

Василий, всегда улыбаясь, отвечал:

– Понимаешь, Толик! Да, тонкая леска, согласен, и обрывается часто, но у меня с ней лучше клюёт, и я приспособился ловить так, тут главное – не рвать, а медленно тянуть.

И вот сидим мы на заливе, и, действительно, у Васи лучше клюёт, но я всё же говорю ему:

– Смотри, сколько ты уже мормышек в пасти окуней оставил.

Родин степенно отвечал:

– Ты же, Толик, видел, я пять зимних удочек снарядил, две оборвало, три ещё в запасе, а окуньки-то – вот они, Наташа нам нажарит.

Возле Васиной лунки шевелилось штук двадцать небольших окуней, и Василий любовался ими.

Раз пошли с другом на охоту и вскоре на дороге увидели двух глухарей, совсем рядом от нас. Вася выстрелил два раза и, не попав ни в одного, улыбнувшись, сказал:

– Хорошо, что не попал, пусть живут, видишь какие красивые птицы. Нам на заводе платят хорошо, неголодные мы, пойдём по пустым бутылкам постреляем.

В то время квартиры давали заводчанам довольно быстро, вот и Василий получил трёхкомнатную квартиру на десятом этаже. Сидим в новенькой квартире, Наташа жарит треску. К тому времени я уже успел жениться на моей Ирине. Вдруг Василий говорит:

– Я, знаешь, какую сушку белья придумал?

Десятый этаж, Вася открывает люк, и вот мы на крыше, и бельё семьи Родиных, обдуваемое ветром, сохнет на верёвке.

– Я, Толик, подумал, на крыше быстрее сохнуть будет, и, вправду, только вывешу, и очень быстро бельё уж сухое.

Потом наступили девяностые годы, завод наш любимый и до боли родной стал чахнуть. Василий ушёл на другое место работы, словом, разбросала жизнь друзей.

Шли годы. У Василия появились внуки, но он заболел сахарным диабетом в тяжёлой форме. Наталья Васина всё так же работала за прилаком, продавала хлеб.

Как-то покупаю, а она мне говорит:

– Всё, Толик, Вася умер. Вот такая наша жизнь.

Тяжело было все эти восемь лет смотреть Василию телевизор, бомбили его родной Донбасс, и он матерился.

Глядя на телевизионный экран, не мог Василий крика горького сдержать: «Бомбят Донбасс, стреляют в души наши! Вот их самих бы! Эх! Бомбят опять! Они же, нелюди, старушек убивают. В подвалах там детишек укрывают. И стёкла выбиты в домах пустых…»

Прошлым летом Вася ушёл. Мечтал, сердешный, до последнего вздоха мечтал, чтобы наступил конец войне.

Спи, друг, в Сибири на погосте. Пусть сбудется твоя мечта.

Звени, колокольчик Донбасса

На лавочке сидел дед. Донбасс бомбили, а он уже не прятался. В голове крутилась песня: «Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета. Ты не спишь до рассвета. Всё грустишь обо мне».

Старая песня, а вот приклеилась в башку.

Всё заплетал косички внучке, а она, бывало, скажет:

– А дедушки не должны заплетать косички, мамы, бабушки должны, а дедушки не должны.

И отвечал дед внучке:

– Лизаветушка! Нет мамы, нет бабушки, вот я и заплетаю.

Из их семьи, двое они и остались, после одной из бомбёжек. Девочка, слава богу, не видела смерти родных. Дед Василий вцепился тогда руками в тоненькое тело внучки и долго не отпускал, она, всё смеясь и, казалось, звеня, словно церковный колокольчик, говорила:

– Ты чего, дедушка, задушишь меня, кто тогда медведю лапу перевяжет, я санитарка и должна ухаживать за больными.

Дед решил не говорить Лизе о гибели дочери, жены и зятя: «Потом расскажу, сейчас не могу», а когда она спрашивала, отвечал:

– Папа твой в командировке, маму с бабушкой увезли в госпиталь, там санитарок не хватает, много раненых людей, и нас с тобой туда не пустят, там строго, вот когда сами придут, тогда и увидимся.

Вспомнилось, как потекли слёзы из много чего повидавших глаз, и он сказал:

– Так ты, значит, Мишке помочь хочешь лапу перевязать, ну молодец, раненых надо перевязывать.

Лиза ни на секунду не задержалась с ответом:

– Да, я санитарка, надо всех раненых перевязать. А ты, деда, плачешь, значит, тебе надо дать таблетку от нервов, валерьянкой называется.

Василий Дмитриевич глядел на внучку, быстро вытирал рукавом слёзы. А Лизка, заметив, что весь рукав куртки у дедушки грязный, сказала:

– Ох, дед! Не следишь за собою совсем, когда дадут свет, надо выстирать твою куртку в стиральной машинке, какие вы, мужики, ничего не можете без нас, ни обед сварить, не постирать.

И, лишь на секунду замешкавшись, снова затараторила: – Ой, дедушка! Варить ты умеешь вкусно.

Лизка замолчала, а дед Василий заговорил:

– Ну куда мы, мужики, без вас, и вправду куртка на мне, словно алкоголик я какой, надо постирать, когда дадут свет. Только я не знаю, сколько порошка сыпать.

Внучка тут же вновь зазвенела:

– Я знаю, сколько, дедушка, я видала, сколько мама с бабушкой сыпали, там всего немножко надо.

Внучку дед Василий потерял, когда началась очередная бомбёжка, да и не потерял бы сроду, как зеницу ока берёг он внученьку. Но, когда они бежали, чтобы укрыться от снарядов, вдруг сильно забилось сердце, и Василий Дмитриевич потерял сознание, не от голода потерял, а, может быть, от жизненной надсады. Когда очнулся, огляделся, внучки рядом нет, шатаясь от слабости, дошёл до лавочки и сел, огляделся, нет внучки, не звенит возле него самый дорогой колокольчик. «Где вот она, Лизочка моя? Господи! Если погибла, я тут же помру, зачем тогда жить». Вдруг Василий увидел бегущих по направлению к нему людей, глаза видели плохо, очки потерял, но силуэты людей приближались, и вдруг:

– Дед! Дедушка мой! Дед Вася! Ты живой! А я думала, что умер.

Оказалось, что, когда Василий Дмитриевич упал в обморок, внучка, испугавшись, побежала в соседний двор за соседями. Колокольчик деда Василия всё звенел и звенел, он что-то отвечал внучке, но дума, которая засела в голове, перебивала всё на белом свете, и в этой думе было всего три слова: «Звени, колокольчик! Звени!»

Всего два сибирских человека