Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

Прапорщик дал команду, чтобы солдаты зашли в столовую, а сам со злобою схватил рядового Анатолия Кочкина за руку и скомандовал:

– Следуйте за мной солдат.

Сказал-то он сказал, но всё равно не отпускал рядового, вцепился за руку железобетонно. В части была проверка, и произошло небывалое. Обычно, когда идёт проверка, то в воинской части пытаются исправить все недостатки, какие только возможно исправить.

А тут сидят в офицерской столовой проверяющие офицеры с высокими званиями, и вдруг к ним рвётся прапорщик с солдатом. Такого совершенно точно не было никогда. Самый главный военный, завидев такое, дал команду пропустить прапорщика с солдатом. Прапорщик, указывая на солдата, доложил проверяющим о внешнем виде Кочкина.

Генерал Юрий Семёнович Баргузинов спросил у провинившегося:

– Ну что скажешь, солдат? Почему с коленками грязными в строй встал?

Рядовой начал говорить, но сильно поперхнулся, и генерал попросил, чтобы дали солдату воды. Руки Кочкина задрожали, и это было видно всем, и когда он пил воду, зубы его громко стучали об стакан, попив, солдат тихо заговорил:

– Товарищ генерал-майор. Я связь устанавливал. Виноват. Не почистил обмундирование.

Генерал спросил:

– Ну как, установил связь?

– Так точно.

Генерал скомандовал:

– Рядовой! Можешь идти, не дали тебе, солдат, спокойно поесть, а за связь молодец. А ты, прапорщик, останься.

Солдат Кочкин ушёл. За столом сидело несколько офицеров вместе с командиром части проверяемого подразделения, все прекратили приём пищи и смотрели то на генерала, то на прапорщика. На командира данной части полковника Степанова Панкрата Григорьевича тяжело было смотреть, он вдруг резко осунулся, и даже казалось, постарел.

Генерал-майор продолжил речь:

– Ты, Панкрат Григорьевич, не тужи, ты молодец, таких, как ты, командиров поискать, докладывали мне, что гири тяжеленные поднимаешь, солдатам и офицерам пример подаёшь, даже солдаты, кто спортом занимался до армии, не могут тебя одолеть, это достойный, а главное, нужный пример, чего мы с хлюпиками навоюем. Здоровым чеченским солдатам не дотянуться до тебя по гирям, знаю, те по борьбе сильные, но кто на что учился. И как приучил офицеров своим примером короткую стрижку на голове носить, знаю. Были недовольные, дескать, офицерам можно, как на гражданке, копны отпустить, не даёшь офицерам забыть, что они офицеры, молодец. А вот прапорщика хочу спросить, ведь известно, проверку все боятся, а ты, товарищ прапорщик, бойца с грязными коленками привёл, не пойму я тебя. Рядовой этот связь наладил, в войну за это награды давали.

Прапорщик вмиг стал бордовый лицом, откашлялся и отвечал:

– Не положено в таком виде в столовую идти.

Генерал-майор, помолчав с минуту или меньше, сказал:

– Может, на командира части ты злой. Зря. Он настоящий, хозяйственный мужик. Ладно, иди, тебе с этим жить. Только знай, прапорщик, я с тобою не согласен. А солдата того грамотой наградите, я подпишу. Он это на всю жизнь запомнит, и Родине послужил, это раз, а два, что справедливость есть в жизни, кто бы что ни думал.

Сергей Георгиевич Носов родился в глухой деревне Андрюшино, сколько таких по Руси с похожими названиями, и не сосчитать вовеки. Как и всякий мальчишка, любил Сергей свою деревню, но было такое время, когда наверху издали указ, убирать, по их мнению, бесперспективные деревни. «Да как же это, – думал Сергей, – сколько молока в город возим, зерна, дед Прохор с войны вернулся в родную деревню, один из всей деревушечки, живой и остался. Мама сказывала, как облепили её отца все женщины, и главный вопрос: «Моего не видал там?» Дед потом до смерти всем вдовам помогал, кому печь переложить, кому косу правит, черенки к лопатам, сроду не сосчиташь работу крестьянскую, и считал это фронтовик своей святой обязанностью, говаривал, де, чтобы робяты там, на небесах, то бишь его деревенские друзья, на него не обижались. А дед и чуял нутром, что робяты, его сердешные друзья, не держут на него зла, ломил с первых петухов до темна, и землячки кланялись Прохору за его надсадушку бывало в пояс. А как бредешком рыбку с дедом ловили, эх, и радовалась вся деревня, а как не радоваться, все досыта рыбки отведали, опять же дед расстарался. Да обязательно проследит, чтобы в каждом дому деревни рыбка-то была. Доволен после был шибко, присядет на скамью, а у самого, сердешного, вся рубаха в поту, мать просит, чтобы сменил рубаху, а дед ни в какую, бает, де, баня коли буит, тоды и сменю, ахнет ковш браги по этому делу да мохорку курит. Мама видит, отец рад, и сама словно ангел на небесах, и вся изба оживала в такие моменты жизни. Но недолго пожил дед после войны, раны одолели. Бывало, лежит на печи, кряхтит, глубоко вздыхает, стонет и не раз баял: «Исдохнуть лучше, чем так маяться».

А любимый затуманный пруд с карасями, а коровушки, овечки, куры, а природа с солнышком с пригорочка, и всё это бросай, оторвать бы голову, за такие указы. Любил Сергей гладить корову Красотку по голове, любил смотреть в добрые коровьи глаза. По душе было всё, и суп в чугунке из русской печи, сколь ни хлебай, а вкусно так, что дыху не хватает нарадоваться на всё, что окрест. Погост, могилка дедова, это ж святое. Положит мама пирог на бугорок со крестом, и только отойдёшь, вороны пирог клюют, им знамо дело, тоже есть охота, вся живность на свете что тоже соображат. В деревеньке их родной, до боли, было пятнадцать домов, по многу детишек в кажинной избе, кто уж вырос, кто ещё мал, переселяли их теперь в посёлок, а как стали жить в посёлке, шёл Сергею уже восемнадцатый год. Сергею казалось, что его же местные деревенские парни вроде как пресмыкаются перед поселковыми парнями, брало зло, но Сергея из своих никто не поддержал. И вот армия. В армии встретил молодую повариху Любу, завертелось у них, и, отучившись на прапорщика, остался служить в части. Люба была доброй, весёлой, красивой женщиной, часто грустившему Сергею с ней очень повезло, он это осознавал. Годы шли, приходили молодые лейтенантики, многих наставил Сергей на правильную дорожку, и уж смотришь, из этих неоперённых лейтенантов те становились капитанами, майорами, подполковниками. А он, Сергей Георгиевич, по-прежнему был прапорщиком, его это злило. Понимал, что никто в этом не виноват, но злило. Жена его Люба на тяжёлой поварской работе быстро стала стареть, да и Сергей покрылся сединой. Их единственная дочка Нюра вышла замуж и уехала жить в далёкий сибирский город Усть-Илимск. Но детей у