Река Ангара – река Леметь - Анатолий Владимирович Казаков

Да и в заключении профессия пригодилась. Прорвало большую трубу отопления, и Горшенин помог ликвидировать аварию, за это ему дали несколько пачек чая. Прошлую, молодую, жизнь не выкинешь из башки, она с тобою будет, пока не помрёшь. Какая хорошая была прошлая жизнь, словно в сказке, теперь не верится, но ведь было, было…

Не сразу и не вдруг Горшенин научился выковывать оградки, и Валерий вскоре сказал матери:

– Знаешь, мама, я не жалею, что взял к себе в работники Горшенина. Не пьёт, работает. Все бы так. И, главное, зарплату, как другие, никогда не требует. Дам – так дам, не дам, молчит и работает. Я теперь ему нормально плачу, проверку прошёл.

Услышав такие слова, Мария Алексеевна поторопилась накормить родного сыночка горячими пирогами и предложила ему своей рябиновой настойки. Знала, что откажется, на машине Валера, а сама просто захотела выпить на радостях. И ахнула два раза по полстакана.

Валерий отреагировал:

– Ну, мать, даёшь! В возрасте же!

У Марии Алексеевны подрумянились щёки, и она ответствовала сыну так:

– Вы, бизнесмены, с чужими людьми пьёте, вам матеря не указ. Тебе, сын, спасибо, послушал мать.

– Ты, мать, не робкого десятка, я, наверно, в тебя пошёл.

На эти слова ничего не ответила мать, пошла полоть траву на огороде. Была суббота, середина лета, на работе кончился металл, и потому дали всем выходные.

Валерий сидел на крыльце, любовался, как растёт картошка и всё другое. Баба Маша научила его, как вкусно делать оладьи из кабачков. И, хорошо покушав, Горшенин сидел на крыльце и отдыхал. Вдруг возле его калитки остановилась женщина, заборчик и калитка были невысокими, а женщина обратилась к Вячеславу:

– Подойдите, пожалуйста.

Вячеслав подошёл к калитке. И успел за короткое мгновение, пока не начался разговор, разглядеть женщину. Нет, она не была красива, но была приятна, и почему-то хотелось на неё смотреть. Он догадался, кто перед ним, но как себя вести? Как?

– Вячеслав Васильевич! Это я во всём виновата. Пугали смертью, я вам всю жизнь испортила и нет мне прощения.

Женщина заплакала, стала доставать платок из сумочки, но сумка упала, она неуклюже подняла сумку, вытащила платочек и стала вытирать слёзы, тушь на ресницах, губная помада, всё размазалось по лицу, но, удивительно, на женщину всё равно было приятно смотреть.

– Вы, Валентина, перестаньте плакать. Жизнь мою вы погубили, и родители мои умерли, не перенесли горя, это моя трагедия. Я в тюрьме много чего повидал. Вас запугали до смерти, я это понимаю.

И вдруг, неожиданно для Валентины, Вячеслав с немалым волнением в голосе произнёс:

– Вы, знаете что, проходите, чаю попьём, у меня сегодня выходной. Не отказывайтесь. Я вас давно простил.

Женщина замешкалась, было видно, что она сильно удивлена.

Они прошли в дом. Вячеслав вскипятил чайник, разлил по чашкам душистый чай, поставил на стол вазу с конфетами и вазу с баранками.

Неловким было их молчание в доме. Это молчание пугало Валентину. Тогда Вячеслав начал разговор:

– Вы, я знаю, много раз приходили сюда, мне Мария Алексеевна об этом говорила. Знаю о том, что жизнь у вас семейная не сложилась, и думаете, что Бог вас наказал. Поверьте, Бог тут точно не виноват, мы, люди, сами повинны в своих поступках. Пьянство наших мужиков – явление известное. Хорошо, что я в спорт пошёл, это спасло. А там, в тюрьме, когда трое напали, думал, всё, конец. Во сне хотели задушить. Потом стал думать, что лучше бы, может, задушили. Но с годами, не сразу, и вас простил, и стал даже мечтать вернуться домой. Насмотрелся на судьбы людей. Из советской эпохи люди элементарные понятия имеют о человечности, а молодая поросль – часто отморозки, но, опять же, не все, сложно всё, всё сложно. Думаю, в любые времена есть негодяи, есть хорошие люди, всё сложно…

Валентина отпила глоточек чая, чтобы хоть как-то скрыть неловкость своего положения, но и это было заметно Вячеславу.

– Я думала, вы меня никогда не простите. Будь я на вашем месте, не простила бы.

Женщина после этих слов стала ещё бледнее. И Вячеслав, видя это, быстро сказал:

– Знаете что, мне не хватало ещё, чтобы вы в обморок здесь упали. Ничего не изменить, ну хоть лоб разбей, ничего, это понятно. Я нам в чай мяты добавил, для успокоения, да, видно, не помогает. Не будет никогда такой таблетки, чтобы от жизненной надсады спасала. Самому надо выживать, трудно, трудно, понимаю. Это мне, мужику, а женщине? У вас дочь.

Валентина немного оживилась:

– А знаете, чай и вправду вкусный. Мне, наверно, уже никогда не успокоиться.

– Понимаешь, Валентина! Много отсидевших сроки возвращаются домой, а как и что их встречает? У многих и жилья нет, по разным причинам, про семью вообще не говорю. Без войны гибнет от безысходности много народу, а вы, я слышал, с мамой живёте, дочка у вас, работаете где-то, возьмите себя в руки. Не скрою, мне приятно, что вы покаялись передо мною. Но хватит, ей-богу, хватит, вам надо жить, воспитывать дочь, хотя она, наверно, у вас большая.

– Да, ей скоро четырнадцать лет. Девочка у меня хорошая, мама и я рады, это для нас отрада. А работаю я поваром в детском саду.

Женщина вдруг встала на колени перед ним и проникновенно произнесла:

– Спасибо вам, Вячеслав Васильевич! Вы сняли с моей души груз. Я, конечно, буду всё равно переживать, но, наверно, уже не так.

Вячеслав бросился поднимать Валентину с колен, усадил её на стул, но эти короткие прикосновения к женщине показались ему приятными, доселе не испытанными. Что это?

– Всё! Правда! Всё! Хватит! Я вас простил! Вы понимаете, Валентина! Мне самому от этого легче. Я, как отсидел, в церковь сходил, исповедался, причастился, батюшка Андрей сказал, что хорошо, что на людей не злюсь. Это, сказал он, главное. Хороший у нас священник, по тюрьмам ездит. Я рано в церковь пришёл, а он крестил людей, дети, родители их, много людей, я около ста насчитал только крестившихся. Трудно ему одному, а он, словно богатырь из сказки, берёт в свои руки ребёнка, окунает в купель. Люди вокруг улыбаются, словно ближе к Богу все, кто в храме в эти минуты. Потом в трапезную с батюшкой сходили, он сам меня позвал да всё следил за мной, как за маленьким, ухаживал, чтобы я наелся. Сам накладывал мне в тарелку самые лакомые кусочки