Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

панельный корпус, где расположены съёмочные павильоны и студии. На третьем этаже вдруг распахнулось окно, высунулся ребёнок в шутовском колпаке звездочёта и попытался выброситься, но ему не дали, схватили за шкирку и втянули обратно; видимо, записывают детскую передачу или снимают «Ералаш».

Кириллов улыбается инциденту. Понимает, что стал невольным свидетелем творческого срыва; такое случается сплошь и рядом у артистов, хоть маленьких, хоть взрослых. Это добрый знак, значит, у крохи-самоубийцы проснулась совесть, заговорила душа…

– Держись, дружок!.. – ободряюще шепчет Кириллов. – Ещё будут светлые минуты. Главное – верить в лучшее и не опускать рук!

– Леонид Игоревич!..

Постучалась редакторша Татьяна Лианозова. Сегодня она в красных туфлях, а синее в рюшах платье похоже на японский халат; причёска же всегда одинакова, точно это парик. В руке неизменная плитка шоколада, к которой она украдкой прикладывается, как иной выпивоха к бутылке.

– Вас срочно вызывает… – редакторша выразительно смотрит наверх, подразумевая наивысшее начальство.

– Неужто Лапин? – содрогается духом Кириллов.

– Георгий Сергеевич… – молочным от шоколада шёпотом подтверждает Лианозова.

– Ещё одно письмишко, и пойду…

За решётчатым окном бетонная спица Останкинской телебашни. Там, на самом верху, в «стакане», приёмная Лапина, председателя Гостелерадио СССР.

Кириллов догадывается, почему его приглашают на ковёр. Вчерашний выпуск программы «Время». Но ведь не было никакого самоуправства; кто-то же принёс и положил ему на стол эти чёртовы ядовито-зелёные листы, которые запропастились после эфира; теперь поди докажи…

На конверте изображение рябинки и шестикопеечная почтовая марка.

«Дорогой Леонид Игоревич! Здравствуйте! Пишет вам Маргарита Цимбалюк, мать двоих детей. Мы всей семьёй слушаем ваши выступления и ни одного не пропускаем. Наверное, поэтому вы снитесь мне так часто, что это переходит границы разумного. Во сне я приехала к вам в гости, а у вас в квартире настоящая летающая тарелка из мыла, живой слоник на окне, и вы ведёте тайную переписку с Рейганом по домашней паутине. Я вас обняла, а вы разозлились и захотели, чтобы я срочно уехала. Мы вышли, а у вашего подъезда была большая лужа. Вы меня за руку потащили в неё. Она оказалась бездонная и во льдах. Я еле поспевала, шла в берете, пальто и ботинках и спрашивала: зачем же вы меня пригласили общаться, если сами не хотите? Вы отвечали, что и так каждый вечер со всеми говорите по телевизору и устали. Мы зашли в лужу по шею, вы поскользнулись и скрылись под водой. Я начала спасать вас за рукав и, вытащив, увидела, что в другой руке вы держите арматуру, которой меня сейчас треснете по голове. И как только вы меня ударили, выяснилось, что если провернуть ключ вполоборота, то откроется верхняя половина двери, а за ней тайная лестница в место, где спрятана жизнь человека, который живёт в этой квартире…»

Кириллов засовывает недочитанное письмо в конверт, прячет во внутренний карман пиджака, мысленно отвечая Маргарите.

«А мне вчера снилось, что за широким столом сидели сущности, похожие на сказочных пролетариев, только опустившихся. Внешне огромные, как титаны, но растянутые и зыбкие. Они поднимали за меня тост, будто я сделал или сделаю в будущем что-то необычайно героическое. В общем, они показались мне хорошими, светлыми, эти туманные личности. И на столе лежала важная тетрадь…»

Кириллов идёт по коридору, приветливо кивая встречным сотрудникам. В ответ любопытная настороженность. Никто до конца не понимает, что это было вчера – безумный экспромт или же тайное указание сверху? Теперь все выжидают, пронесётся ли гроза над кудрявой головой Кириллова. Он и сам ощущает сгустившиеся тучи…

Из курилки между этажами доносятся женские голоса. Кириллов сворачивает туда, чтобы унять внутреннюю тревогу. Малознакомая редакторша из «Сельского часа» сосредоточенно дымит крепкой папироской. Лицо славное, очень русское, только платочка не хватает на плечах. Рядом Лианозова.

– Не помешаю? – спрашивает Кириллов; пальцы чуть дрожат, и сигарета долго не вытаскивается из пачки.

Лианозова деловито рассказывает:

– Утром на рынке была. Там несколько лотков стоит с молочными товарами. Я подхожу к первому лотку и прошу: «Творога грамм триста». Продавщица отвешивает и говорит с армянским акцентом: «Возьмите ещё молока, такое вкусное». А я отвечаю, мол, спасибо, молоко не пью, да и некуда его перелить. И тут она начинает плакать, нервно поглаживая творог! Плачет и злится, мол, никто не берёт молоко! И ещё проклинает кого-то! А потом вытянулась и заявляет в отчаянии: «Страшные люди рядом стоят! Я против этих колдунов ничего сделать не могу!»…

Кириллов чувствует неловкость, точно подслушал запрещённое. Чтобы не молчать, произносит своим чарующим голосом советской повседневности:

– Я недавно видел старушку, которая продавала из картонной коробочки батарейки. А в руке держала свиную ножку, как скипетр. И пела ещё негромко. Мне сначала показалось, что по-французски, и я был потрясён и растроган! Что-то вроде «Томбе ля неже» Адамо. Потом прислушался, а фраза русская: «Я-тумба-от-трюмо! Я тумба от трюмо!»…

Кириллов совершает танцевальные па в надежде, что женщины усмехнутся. Диктор через силу улыбается неловкой ситуации, добивает сигарету и откланивается. Лапин ждать не любит.

Во всех справочниках пишут, что башня высотой в полкилометра. На самом деле это не так. Подобную конструкцию строители не осилили, «спица» от силы сто пятьдесят метров, примерно как и легендарное шуховское детище из металла. Но проектировщики применили оригинальный оптический трюк. Они уменьшили масштаб всего вокруг, построили маленькие дома, изображающие высотки, высадили карликовые деревья. Поэтому, когда Останкино снимают с вертолёта, башня действительно выглядит гигантской. Кириллов помнит, как подписывал специальную бумагу о неразглашении реальных размеров телебашни. И остальные сотрудники тоже ходили в отдел.

На входе в башню проходная. Никому не нужно объяснять, кто такой Кириллов, однако бесстрастный человек в милицейской форме тщательно проверяет пропуск – вдруг пожаловал загримированный враг.

В «стакан» поднимает комфортный скоростной лифт, но Кириллов предпочитает неспешную лестницу. Десять минут восхождения помогают собраться с мыслями.

Диктор стучится. Сперва – кабинет секретарши Лапина Ангелины Максимовны Кербер, которую останкинский люд (за глаза, разумеется) величает Цербер. Эта суровая, чиновничьего облика дама всегда одета как для гроба – ни одной цветной весёлой нотки, лишь чёрные да серые тона. Оробевшему Кириллову кажется, что он ненароком угодил в телехронику шестидесятых годов.

Формально приветливая, Ангелина Максимовна в этот раз глядит цепной овчаркой. Кириллов понимает, что проштрафился, и серьёзно.

– Георгий Сергеевич ожидает! – сухо произносит Кербер, отворяет дверь, украшенную гербом Советского Союза.

Секретарша скромно занимает осьмушку «стакана». Остальное полукруглое пространство – величественная приёмная Лапина. Благодаря прозрачным стенам-окнам во все стороны открывается удивительный вид на Москву.

– Добрый день, Георгий Сергеевич… – здоровается Кириллов. – Вызывали?

За помпезным столом с тремя правительственными телефонами восседает сам Лапин. Глава советского телевидения лысоват, в массивных роговых очках.

– Ну здравствуй, Леонид Игоревич! – тонкогубое лицо расплывается в брезгливых начальственных морщинах; на лацкане пиджака депутатский значок. – Ты что ж это,