Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

месяцы мы смогли вдоволь наговориться и насмеяться, ничего не боясь. Нас уже не пугали собственные голоса. В тех местах я провел одну из лучших ночей в своей жизни. Я держал за руку юную артистку, вдыхал аромат ее волос. А когда уснул на берегу под мирный плеск воды, мне приснилась Нюнг, — дядя Дат отхлебнул еще спиртного.

Нюнг? Вчера, вскоре после ужина, к нам пришла дядина возлюбленная. Она ждала его семь долгих лет, и я думала, что он будет рад этой встрече. Но он не смотрел ей в глаза и только сухо отвечал на ее вопросы. Бабуля и воды для чая вскипятить не успела, как дядя сказал, что ужасно устал и ему надо поспать. Когда он лег, бабуля попыталась утешить Нюнг, но та ушла в слезах. Неужели та артистка заставила дядю передумать и отказаться от возлюбленной?

— В Фонгня было так хорошо и спокойно, Хыонг, что хотелось остаться там навсегда. Я представлял, как женюсь и буду растить там детишек. Но когда настало утро, пришлось уходить. Чтобы помочь нам добраться до Юга, Тропу Хо Ши Мина проложили через Лаос и Камбоджу. Но американские бомбы нашли нас и там. Мы принесли войну в дома наших соседей.

Я видел себя в мальчишках и девчонках из соседних стран, которым приходилось искать укрытие во время бомбардировок. Спустя годы я узнал, что сотни тысяч лаосцев и камбоджийцев погибли в войне, которую весь мир окрестил Вьетнамской, а наше правительство — «Оборонительной войной против Америки ради спасения нации». Эта война, как ее ни назови, до сих пор продолжает убивать детишек из Вьетнама, Лаоса и Камбоджи — ведь в земле остались тысячи неразорвавшихся мин и снарядов.

Дядя сглотнул.

— Скоро мы вернулись на территорию Вьетнама — в южные районы, которые контролировал враг. Мы с Тханем держались вместе. Я не упускал из виду свой оберег и каждую ночь доставал птичку и шепотом разговаривал с ней. К тому времени война выкосила больше половины моей роты. Нас осталось человек пятьдесят, приходилось всё время быть начеку. На войне даже крошечная ошибка или небрежность могут стоить человеку жизни, Хыонг. Как-то раз мы сделали привал у ручья, чтобы набрать питьевой воды. Один из моих товарищей сделал мне знак. Он указал на воду, а потом на нос. Я набрал ее в ладони и принюхался. Вода пахла мылом. Капитан отправил маленький отряд вверх по течению. Мы нырнули в джунгли, держась на почтительном расстоянии от воды. Уже скоро до нашего слуха донесся приглушенный смех. Подкравшись поближе, я увидел сквозь листву группку солдат.

Дядя примолк. Огонек масляной лампы задрожал.

— У дальнего берега купались десять полураздетых парней. Эти чужестранцы были совсем юными — лет восемнадцати-девятнадцати. Некоторые были белыми, со светлыми волосами, а некоторые — такими смуглыми, что их кожу, казалось, углем вымазали. Посреди ручья стояли два парня и со смехом плескались друг в дружку. Их тела искрились в лучах солнца, по воде прыгали солнечные зайчики. В воздухе пахло свежестью и счастьем. Эта картина была до того мирной, что я долго смотрел на нее, как зачарованный. Встрепенуться меня заставил грохот выстрелов. В мгновение ока юные чужестранцы повалились в воду. Они стонали, вспенивали ее ногами. Их красивые лица исказили гримасы ужаса. Я застыл, глядя, как их решетят всё новые и новые пули, разрывая плоть на кусочки. Я смотрел, как струится в воду их кровь, и вдруг подумал об их матерях и сестрах. Об их слезах и горе. О тебе, бабуле, твоей маме и Хань. До того дня я всей душой ненавидел американцев и их союзников. За то, что они сбрасывают бомбы на наш народ, убивают мирных жителей. Но с тех пор я возненавидел войну.

Дядины слова заставили меня задуматься. Я тоже презирала Америку. Но, познакомившись с американскими книгами, я увидела этот народ с другой стороны — с человеческой. Почему-то во мне поселилась уверенность, что, если бы народы вчитывались в книги друг друга, если бы видели свет других культур, на земле никогда не было бы войны.

— Быть может, мое сочувствие к врагу и спасло меня позже, — дядя Дат покачал головой. — Однажды я шел по лесу один, чтобы доставить важное сообщение в ближайший лагерь. И вдруг услышал в вышине шум винтов. Сперва я побежал со всех ног в поисках убежища, но прятаться было некуда — пришлось лечь и присыпать себя палой листвой. В поле моего зрения появился вертолет. Дверь у него была распахнута, и из нее выглядывал белый мужчина, высокий и широкоплечий. Он прочесывал внимательным взглядом лес внизу, крепко сжимая в руках пулемет М-60.

Я ахнула.

— Чужеземец навел прицел на меня. Я нисколько не сомневался, что он меня заметил. Лопасти вертолета разметали листья, под которыми я спрятался. Я затаил дыхание, ожидая очереди и ослепительной боли, пронзающей всё тело, ожидая встречи со смертью. Но человек с пулеметом просто уставился на меня, а потом покачал головой и взмахнул рукой. Вертолет медленно улетел, а надо мной осталось одно только чистое небо. Я и по сей день гадаю, кем был тот человек и почему он в меня не выстрелил. Возможно, он не разглядел, что я вооружен, потому что я спрятал свой автомат за спиной. А может, он устал убивать, устал от войны. Или и вовсе принял меня за мертвеца — хотя это едва ли. В тот миг, когда наши взгляды встретились, мы словно бы заглянули в зеркало. Вот только война — это вовсе не доброта и сочувствие, Хыонг. Война — это смерть, горе и несчастье. Я точно знаю это, потому что мне довелось побывать на одном из страшнейших фронтов, рядом с Нуй Ба Ден — Горой Черной Женщины, к северо-западу от Сайгона. Мы думали, что в окопах, вырытых среди густых зарослей бамбука, у подножия горы, нам ничего не грозит, но враг быстро нас обнаружил. Сперва нас накрыли артиллерийским огнем, а потом в атаку пошли пехота и бронетехника. Бой закончился только тогда, когда мы сбили два неприятельских вертолета. Я думал, что, когда враг отступит, капитан прикажет нам уходить, искать новое убежище, но он почему-то решил остаться на ночь в тех же окопах. Нескольких бойцов выставили кругом у нашего лагеря, чтобы те его сторожили, а небольшой отряд снарядили к камбоджийской границе, купить свинью. Капитан решил, что пришло время праздновать победу. Мы уже несколько дней толком ничего не ели, и ему хотелось, чтобы мы набрали