Невидимый фронт - Юрий Иванович Усыченко

– На, – протянул их Ананий Титыч Георгию.

– Що воно такое? – недоумевающе спросил Марченко.

– Що, що! – передразнил Ананий Титыч. – Не видишь, деревенщина? Деньги!

Марченко разглядел на бумажках цифры и размашистую подпись. Это был росчерк атамана Лебедь-Юрчика. Георгий вспомнил одноэтажный особняк на Ришельевской, в котором, как говорили, атаман печатал свои деньги: во дворе два пулемета и дежурные «сичевики» из личной гвардии Лебедь-Юрчика. Несмотря на столь надежную охрану, Лебедь-Юрчик успел отшлепать только одну сторону своих банкнот. Вторая осталась чистой – атаман удрал из города, оставив на произвол судьбы целые пачки «денег». Такую пачку, наверное, где-то подобрал Ананий Титыч и теперь протягивал ее матросу.

– А на кой они мне? – продолжал недоумевать Георгий.

– То уж, господин хороший, не моя печаль. Хочешь – в шинок иди, не хочешь – верфь покупай, она без хозяина, – Ананий Титыч махнул рукой в сторону бурых, с выбитыми окнами цехов верфи. – Нонче свобода полная. Мое дело простое: если расчет тебе даю, заплатить должен.

– Как расчет? – дрогнувшим голосом спросил Марченко. Он сразу вспомнил косые взгляды, которые все чаще бросал на матроса Ананий Титыч, и разговоры хозяина: придется зимовать в этом порту, а дармоедов на шхуне держать незачем. – Да вы шуткуете, дядько?

– Я не девка, с тобой баловаться. Улова нет, возить нечего, на зимовку остаемся. У меня не пансион. Весной приходи, а сейчас собирай барахло и геть с судна.

У Марченко задрожали колени. Холодный ветер, завывающий над гаванью, казалось, стал еще холоднее. Положение юноши было ужасным. Минувшей весной отец Георгия с трудом упросил Анания Титыча взять парня на шхуну. В родном селе под Бердянском Георгий прокормиться не мог: у них с отцом не было ни лошади, ни земли. Старый Марченко весь свой век батрачил, мать Георгия умерла.

Ананий Титыч, прежде чем согласиться, заставил хорошенько попросить себя, хотя и смекнул сразу, что беззащитный сын батрака будет трудиться на совесть. А парень он молодой, здоровый. Хозяин шхуны не промахнулся: Георгий работал, не жалея себя. Теперь же хозяин его прогонял. Прогонял в городе, где у парня ни одного знакомого. До родного села не доберешься. А если и доберешься, что там делать? Как и здесь, умирать с голоду?

– Дядько Ананий, – жалобно и растерянно бормотал Марченко. – Помилосердствуйте. Как же воно так?..

– А никак, – спокойно ответил хозяин. – Поработал – и хватит. Поклонись еще, что деньги даю.

– Какие ж то деньги! – не вытерпел Марченко. – Кто их у меня возьмет, когда Лебедь-Юрчика давным-давно и следу нема?

Ананий Титыч, усмехнувшись, с издевкой сказал:

– Не нравятся деньги? Может, вам, господин хороший, прикажете долларя американские предоставить? Или хвунты стерлингов?

– Не смейтесь, дядько. Платить, так платите законными – советскими.

– Ах, господину хорошему советские подходят! – Весь этот разговор забавлял Анания Титыча, скучавшего на стоящем без дела судне. – Нет у меня советских. Понял? Нет!

Бледный, растерянный, Марченко оглянулся, как бы надеясь найти у кого-нибудь сочувствие и поддержку. Но он стоял с хозяином один на один. Да еще на пирсе возле шхуны задержался случайный прохожий.

Обветренное, красное лицо Анания Титыча хранило тупое спокойствие. Просить его бесполезно; он решил и не изменит решения. Когда Георгий понял это, в сердце безропотного юноши начал закипать гнев. Терять нечего, так хоть выскажет хозяину все, что думает о нем.

– Не денег у вас нема, – еле шевеля онемевшими от волнения губами, сказал Марченко, – совести у вас нема.

– Чего? – Белесые ресницы Анания Титыча дрогнули. – Ой, Егорка, помолчи! Хуже будет.

– Хуже?! – Марченко показалось, что вал с моря перелетел через брекватер, поднял, закружил шхуну: дрогнула палуба под ногами, темно стало в глазах… Нет, это не морская волна… Это от гнева закружилась голова. – Кровосос ты, чтоб ты издох, чтоб тебе на том и на этом свете без пристани приставать! – Георгий выпаливал запас ругани, накопленный за время пребывания на шхуне, залпом.

– Пава! – бросил через плечо Ананий Титыч.

Стукнула дверь, и на пороге кормовой каюты появился еще один член экипажа – зять Анания Титыча Пава Крысько: на тонких губах хулиганская улыбочка, походка вразвалку, руки по локоть засунуты в карманы брюк клеш. Взгляд черных глаз не туповато-злобный, как у Анания Титыча, а горячий, быстрый, меткий. Ананий Титыч, если его разъярить, засопит, полезет драться, а Пава сунет нож под ребро и пойдет себе вразвалочку дальше.

– Чего изволите, папаша? – не вынимая изо рта самокрутки, процедил сквозь зубы Пава.

– Господин хороший со шхуны уходить не желают. Понравилось даровой хлеб трескать.

– Этот? – Пава сплюнул через борт, едва не задев Марченко. – Напрасно вы, папаша, свою особу утруждаете. Я с ним побеседую.

Пава шагнул к Марченко. Матрос отодвинулся.

– Вы, папаша, в каюту идите, бо продует, а я в секунд все улажу… Ты, дельфин безмозглый! – Пава рывком вынул из кармана смуглые костистые кулаки.

– Погоди-ка! – внезапно раздался голос с причала.

Трое на шхуне застыли не шевелясь. С высоты пирса на них смотрел незнакомый человек – прохожий, которого Георгий заметил, когда разговаривал с хозяином. На нем были галифе с кожаными леями, потертая коричневая кожаная тужурка и черный суконный картуз. Стоял незнакомец, расставив ноги, твердо упираясь ими в бетон пристани, – сразу с места такого не сдвинешь. Руки он заложил за спину, чуть склонив голову набок, и сверху вниз поглядывал на всех троих.

– Погоди-ка, – повторил незнакомец.

– Чего мне годить? – грубо ответил Пава. Однако он остановился, спрятал кулаки в карманы, – узнал Яна Рауда, сотрудника Чека. – Не суй свой нос куда не надо. Ты что, контрабанду у нас нашел? В море без спроса выходим? Знай свое дело – бандюг ловить, а к нам не лезь.

– Знаю свое дело, знаю, не беспокойся. – Серые, как сегодняшнее штормовое море, глаза чекиста встретились с горячим взглядом Павы. В один миг мускулистое тело Крысько напряглось, он даже присел, как волк, готовящийся к прыжку. – А с контрабандой ты тоже от меня не смоешься, – продолжал Рауд, как бы не замечая злобного взгляда Павы. – Уплатите парню что следует.

– Я и плачу, – ответил Ананий Титыч. – Полный расчет до последнего карбованца.

– Не лги. Я тут стоял, слышал и видел, как ты ему вместо денег бандитские бумажки совал.

– Ой, лишенько! Что ж это делается? – по-бабьи заголосил Ананий Титыч.

Пава молчал, стиснув зубы, косо поглядывая на Рауда.

– Ты, парень, – Рауд повернулся к Георгию, и глаза чекиста сразу посветлели, из серых стали голубыми, веселыми, – крой в кубрик, собирай вещички свои, пока хозяин будет мошну развязывать. Тебе на шхуне оставаться больше нельзя, сам понимаешь.

Георгий