Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

примуса пошлете починять. А настоящее дело не доверяете. А в Монастырьке вон какие дела можно делать! Так вот, верьте старикам побольше, давайте дело настоящее, чтоб дух захватывало, во как развернемся, — он сделал широкий жест и пролил вино на поросенка. Не смущаясь, он протянул рюмку Ремову.

— Согласен пить за большой Монастырек, за большие дела в Монастырьке?

Ремов протянул свою рюмку:

— Согласен.

Но Акинфий Никитич отвел его руку:

— Нет, постой! В самом деле или чтоб не обидеть старика? А там, на самолете, и забудешь, поди, где такой Монастырек?

— В самом деле!

Старик чокнулся сначала с Ремовым, потом по старшинству с остальными, выпил, смачно крякнул и сказал:

— Кушайте, гости дорогие!

РАССКАЗЫ

ВСТРЕЧА НА ПАЛУБЕ

В первый же месяц моего приезда в большой город Западного Урала я много наслышался о капитане Пирожкове и очень хотел познакомиться с ним.

В порту, в затонах и в пароходстве старшее поколение речников с глубоким почтением вспоминало и говорило о Пирожкове. Установилась даже традиция: когда пароход проходил мимо домика капитана на набережной, он отдавал салют. Ни один речник не забывал это сделать, как не забывают снять шапку, когда поют гимн.

В августе 1943 года мне представился случай выехать в Орел-городок, и я с радостью воспользовался им.

Красивое здание речного вокзала с колоннами и балконом давно осталось позади. Наш белый нарядный пароход медленно шел вверх по реке. Духота летнего вечера выгнала пассажиров на палубу. Никому не хотелось запираться в каютах.

Я сидел на палубе под тентом рядом со стариком в черных очках и форменном кителе. Его сухие руки были сложены одна На другую и опирались на палку. Длинное бритое лицо, изборожденное глубокими морщинами и шрамами, было спокойно и неподвижно. Смех, говор проходящих мимо нас пассажиров Не привлекали внимания старика. Нетрудно было догадаться, что он слепой.

Подле старика сидел мальчонка лет девяти, видимо, поводырь; он шнырял по палубе глазами и ерзал на скамье.

— Дедушка, я похожу по палубе, — не выдержал он, наконец, и, получив разрешение, стремглав бросился к корме, где группа мальчишек затевала какую-то игру.

Мы остались одни на скамье.

Вечер был светлый. Навстречу шлепал маленький буксировщик, таща воз барж. На нем виднелась надпись: «Капитан Пирожков».

Я вспомнил, что именем Пирожкова назван пароход, на котором он совершил свой подвиг.

Караван медленно шел на сближение. Мой сосед, разумеется, ничего не видел и спокойно сидел всё в той же позе. Приблизившись, буксировщик дал свисток.

Услышав его, старик вздрогнул. Улыбка скользнула по его губам и оживила лицо. Черные очки повернулись в сторону, где только что замер звук свистка. Сначала я спокойно смотрел на преображенное лицо слепого. И вдруг меня осенила догадка.

— Не вы ли капитан Пирожков? — спросил я.

Старик повернул ко мне лицо.

— А вы меня знаете?

Теперь я другими глазами смотрел на своего собеседника, Мне вспомнились рассказы о нем речников и все противоречивые мелочи в этих рассказах, мешавшие воссоздать цельный образ Пирожкова.

Несколько вопросов о прошлом, на которые Пирожков скупо, но определенно ответил, помогли нам завязать беседу. В каком-то новом, ясном свете я увидел события давно прошедших дней.

* * *

Гражданская война. 1918 год. Маленький буксировщик «Товарищ» тащит баржу. На ней две тысячи красногвардейцев, готовых к бою. Они поют. Над берегами несется мощный призыв:

«Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов…»

На мостике «Товарища» стоит высокий, крепкий человек. Он зорко всматривается в фарватер, в прибрежные кусты. Это капитан Пирожков. Ему чудится засада, он подозрительно оглядывает каждый куст. Пока всё спокойно, но всё же капитан приказывает прекратить пение. На реке сразу становится тихо. Слышно, как шлепают плицы колес. За кормой уходит вал за валом. На барже приготовлены пулеметы. На корме буксира комендоры вращают орудие.

Караван идет полным ходом. Вот крутой, высокий и унылый берег. Кажется, и здесь благополучно проскочили. Но не успел капитан это подумать, как из-за кустов вырвались огненные вспышки, застрекотали пулеметы, зашумели берега. Возле «Товарища» начали падать снаряды. С баржи повели ответный огонь по берегу. Буксир содрогнулся, и тотчас же раздался выстрел. Это ударило судовое орудие. Пирожков не оглядывается. Он крепко держит штурвал. Но вот он слышит, что снаряд пролетел мимо рубки и чувствует, как он шлепнулся у самой кормы. Пирожков знает, что не на барже решается успех этого летучего боя, а здесь, к рубке. Он маневрирует судном, уходит от развилки. Засаду проскочили. Две тысячи бойцов были вовремя доставлены к месту назначения.

Едва выполнено одно боевое задание, как командование уже поручает Пирожкову другое. На борту «Товарища» сто тридцать красногвардейцев. Их надо доставить в Смыловку, где готовится бой.

Осень. Ночь. Пароход идет с погашенными огнями. Известно, что берега, скрытые во тьме, кишат белогвардейскими бандами. Их надо проскочить. Капитан уже целый месяц не сходит с мостика. Здесь он ест, здесь на жесткой скамье забывается в коротком и тревожном сне. Здесь же стоит ведро с холодной водой. Когда усталость одолевает Пирожкова и голова его клонится к штурвалу, а глаза сами слипаются, он кружкой зачерпывает воду из ведра и окатывает ею голову. И снова бодрствует.

Пирожков хорошо знает родную реку. По еле заметным ориентирам, по черному зубчатому силуэту высокой горы Пирожков узнает Соколки.

Странным кажется капитану неожиданно замерцавший вдали огонек. Он то гаснет, то вспыхивает. С левого борта показывается еще огонек, потом другой, третий. Кромешную тьму внезапно прорезывает молния. Но эта молния падает не с неба, а вылетает откуда-то с реки, и тотчас тишина глухой ночи взрывается грохотом выстрелов.

Пирожков насчитывает семь пароходов, ведущих огонь по «Товарищу». Масса огня направлена против маленького буксировщика, на котором сто тридцать красногвардейцев приготовились держать бой, победить или положить свои головы за молодую советскую республику.

Вражеский снаряд ударяет в борт. Взрыве крики, стоны. Пирожков крепче сжимает штурвал.

— Самый полный, — кричит он в переговорную трубку машинного отделения.

— Есть самый полный, — эхом отзывается механик.

Пирожков еще надеется проскочить. Но снаряды ложатся всё ближе. Фонтаны брызг. Они заливают палубу, обрушиваются в рубку. Огни вражеских судов теснее смыкаются вокруг «Товарища». Капитан ранен. Кажется, что предплечье разрывается на части. Пирожков прикусывает губу, но не выпускает штурвала.

— В корме пробоина! — докладывает вахтенный матрос.

— Откачивать воду, положить пластырь, — приказывает Пирожков.

— Вы ранены, Яков Михайлович!?

— Ступай!

Опять судно содрогнулось. Кто-то за стеной говорит:

— Кормовой бак снесен снарядом.

Пирожков