Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

— Хорошо, я сейчас, — ответил Лобов, надевая шинель и фуражку. Оглянувшись на полоску света под дверью, он вышел из дому…

Когда Лобов ушел с книгой, Анна Павловна знала, что он вернется и ждала его. Она слышала, как он открыл дверь посыльной и ответил, что сейчас идёт. Но это не смущало ее. Она знала, что́ он хотел сказать ей, и сознание этого наполняло радостью и счастьем ее сердце. Анне Павловне не хотелось оставаться дома. Она оделась и вышла. Куда пойти? Туда, где радостный творческий труд, где счастье. И девушка торопливо пошла в сторону дока.

11

В воскресенье с утра в доме Акинфия Никитича стояла невероятная сутолока. На кухне толкли перец и пахло жареным. Горюхало колол дрова у забора, и стук топора разносился по всей усадьбе. В сарае жалобно мычала Шурка, потому что ее забыли напоить. Дворняжка заливалась неистовым лаем.

Акинфий Никитич в одном жилете переносил книги и этажерку из большой комнаты в спальню. Анна Павловна в белом переднике кричала из кухни:

— Акинфий Никитич, принесите сметану.

Евфросинья Дементьевна, тоже в белом переднике и косынке, месила тесто и вздыхала:

— Ой, не поспеет.

Окна уже были открыты, и весеннее солнце хорошо пригревало. За окном на черной земле сидел грач.

Накануне в полдень на верхней палубе «В. Короленко» Иван Петрович поднял вымпел и когда он затрепыхался на мачте, все четверо мужчин сняли фуражки, и Иван Петрович сказал:

— Ну, вот и мы подняли вымпел готовности.

Четвертым был инженер Ремов, несколько дней тому назад прибывший из пароходства на самолете. Это был человек лет сорока со свежим лицом и совершенно седыми висками. Он принимал судно, ощупывал почти каждый шов. Анна Павловна ходила за ним с замирающим сердцем и всё боялась, как бы он не сказал, что плохо, и засматривала ему в лицо. Ремов сначала молчал, а когда через три дня осмотрел весь корпус, вытер руки о паклю и сказал:

— А я не знал, что лучший сварщик в бассейне находится в Монастырьке.

Иван Петрович помахал пальцем и улыбнулся:

— Простите! — На пароходе «Владимир Короленко».

Акинфий Никитич подзывал Ремова, стучал по корпусу, показывал на заклепки и говорил:

— Зря пропадает затон. Вот что можем делать!

Ремов сказал, что от имени пароходства он благодарит Ивана Петровича Лобова, Анну Павловну Миронову, Акинфия Никитича Опутина и Николая Остаповича Горюхало (он так и перечислил всех поименно!) и поздравляет их с выдающимися достижениями.

— В истории судоремонта, — говорил он, — неизвестен случай сооружения ледяного дока и обновления бортов и днища во льдах. Вы не только сэкономили государству два с половиной миллиона рублей, но и показали, что нет безвыходных положений, что нет технически невозможных условий.

Потом все стояли на берегу и смотрели на белую верхнюю палубу и сверкающий свежей краской корпус с красной ватерлинией. Док уже затопило и вместо ажурных ледяных переборок были лишь грязные глыбы и мутная вода, через которую от палубы к берегу были проложены длинные трапы и доски.

Глядя на судно, Иван Петрович думал, что скоро он взойдет на мостик и передвинет ручку машинного телеграфа. Так начнется четвертая навигация послевоенной сталинской пятилетки и, вероятно, она завершит пятилетний план. Они спасли пароход для навигации. Сейчас у Лобова дома лежит документ, подписанный Ремовым, о приемке судна. В понедельник приедет команда. Механик сорвет пломбу и подымет пары. Его молодые друзья и этот чудесный старик на славу потрудились. Это был настоящий, коммунистический труд, ибо он был согрет истинной любовью и стремлением к намеченной пели. И эти люди, душевную красоту которых он глубоко познал, всегда будут для него дороги.

В эти минуты Коля Горюхало думал, что уже подписан приказ о его назначении рулевым и что через неделю он станет к штурвалу и поведет судно. Он уже написал об этом отцу, и батько сегодня «прислал поздравительную телеграмму, в которой прямо написал: «рулевому Горюхало». А в сентябре Коля напишет батьке, что навигационный план выполнен и пятилетний, может быть, тоже, «нэхай капитан рапортует до начальства а я до батьки».

Анна Павловна думала о себе более скромно, чем Горюхало. Она не поведет судно, но с радостью спустится по железному трапу в машинное отделение и станет у поста управления. Она точно выполнит приказ с мостика и даст полный вперед, а пропусков пара у нее не будет, в этом пусть не сомневается Иван Петрович! Вот уже наступила весна. А какая была чудесная, необыкновенная зима! Будет еще много прекрасных зим и весен, а эта не забудется.

Акинфий Никитич уже не испытывал грусти. Речь Ремова обнадежила его. Он сообразил, что из приезда Ремова можно сейчас извлечь пользу для затона. Устроить, например, званый вечер, пригласить Ремова а там и поговорить по душам. Так он и сделал. Акинфий Никитич решил устроить вечер на широкую ногу. Ночью он заколол поросенка и велел его зажарить целиком и подать на стол. Большую комнату освобождали для гостей. Анну Павловну и Горюхало он пригласил в помощники.

К восьми вечера еле-еле управились. Акинфий Никитич надел новый костюм, пахнущий нафталином, и важно встречал гостей. Анна Павловна суетилась в передней.

— Вот здесь вешалка, пожалуйста. — Она приняла плащ от Ивана Петровича и радостно улыбнулась ему. Он ответил такой же улыбкой.

Стол ломился от закусок. Старик довольно потирал руки и зычно звал:

— Прошу сюда.

Из патефона неслось: «Вдоль по Питерской…» — любимая песня Акинфия Никитича. Для женщин, то есть для Анны Павловны и тихой Евфросиньи Дементьевны, немного напуганной таким собранием гостей, стояли две бутылки кагора, а для мужчин — запотевшие бутылки с водкой.

Акинфий Никитич торжественно поднял рюмку и, обращаясь к одному Ремову, сказал:

— Вот третьего дня сдали «Короленку» и вы с вашей комиссией приняли его на «отлично». Два с половиной миллиона прибыли дали государству. Хорошо поработали, сами говорили, что не было технических условий и всякой такой штуки. Я вот полсотни лет работаю, а такого не делал. Уж мне семьдесят первый, а вот кланяюсь с почтением Ивану Петровичу, Анне Павловне, Кольке Горюхало. Да и мне теперь не совестно смотреть людям в глаза. А вот вы большой начальник, человек ученый, а нас, стариков, обижаете.

Ремов, сначала слушавший с улыбкой, смутился и переспросил, в чем дело.

— Да! обижаете. Скажи-ка, Иван Петрович, без меня и моей бригады сделали бы «Короленку»?.. То-то!.. Он вот поверил, а вы нет. Монастырек, да Монастырек. Словно проклятие. Посылаете сюда мелкую починку: где заплату, где рихтовку, а скоро и