Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

теперь уже команда наверняка выполнит к осени пятилетний план и он напишет батьке, что выполнил пятилетку раньше, чем Горюхало-старший. А речной простор! Голубая вода, хвойные леса! И он у штурвала. В эту навигацию он станет рулевым, — так сказал Иван Петрович. Нет, он не может принять предложение даже от самого Акинфия Никитича. Но как ответить ему, чтоб он не обиделся?

Акинфий Никитич, между тем, отодвинув от себя тарелку, смотрел в окно и говорил:

— А затон наш раздастся вширь да вглубь. И цеха будут, как в Заречье. И будем тут капитальный ремонт делать. Попомни мое слово.

— Я не могу, — ответил Коля. Акинфий Никитич скорей угадал, чем услышал ответ. Коля, сначала тихо, краснея и смущаясь, говорил всё, что думал; потом, вспомнив, что Акинфий Никитич плохо слышит, заговорил громче:

— Мы, Горюхалы, не бросаем свое дило.

Акинфий Никитич закричал в кухню:

— Фрося, тащи еще вареников. — И когда на столе появилась новая порция дымящихся вареников, Акинфий Никитич сердито проговорил:

— Чего копаешься, есть надо.

Спустя немного, видимо, успокоившись, Акинфий Никитич произнес:

— Ладно, Никола, иди куда сердце тянет. Дорога тебе всюду. И пароход советский, и дело там советское, и там пятилетку выполнять надо. А у капитана твоего светлая голова. Смелый он человек, что говорить. Другому на ум не пришло бы. Смотри, какое дело затеял. С таким капитаном плавать — счастье. И ты, Никола, не оставляй его. Научит он тебя жить по-настоящему.

А помолчав минутку, старик грустно добавил:

— А жаль, знатный бы котельщик вышел.

С той поры Акинфий Никитич больше не заговаривал о том, чтобы Коля совсем остался в бригаде, но и не отпускал от себя матроса, доверял ему самую сложную работу и в его отношении к парню появилось нечто бо́льшее, чем простая симпатия и уважение к его способностям.

9

К двадцать первому февраля была закончена смена негодных листов бортовой обшивки и поставлены новые шпангоуты и стрингеры.

Акинфий Никитич любовно оглядывал обновленные борта судна, на листах которого матово поблескивали чеканные заклепки, ходил вокруг судна, увлекая за собой Горюхало, довольно посмеивался и приговаривал:

— А ты боялся: потонет, потонет. Вот тебе, Никола, и «шо».

Уже давно Коля привык к Акинфию Никитичу и не обижался на него, когда он, как сейчас, говорил то, чего никогда не было.

— Скоро ведь закончим, — сказал котельщик, и Коле показалось, что в голосе его престарелого друга зазвучали грустные нотки.

Действительно, для котельщиков кончилось самое трудное. Надо было лишь готовить листы для днища. Его собирались сваривать.

Анну Павловну снова перевели в док. Начиналась сварка листов для днища. Накануне вечером Иван Петрович долго говорил с ней, а прощаясь, задержал ее руку в своей и так серьезно посмотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд.

— Анна Павловна, сейчас всё от вас зависит, — сказал он, — всё и наше плавание, и смысл всего этого дока.

Ей хотелось ответить, чтобы он не беспокоился, что она уверена в себе, в успехе, что она всё-всё сделает, но вместо ответа она только крепче сжала его руку и покраснела. Ночью она долго не могла уснуть, прислушиваясь к напору ветра за окном, свисту в проводах, шептала: «как метет», «как метет», пытаясь уснуть.

Помимо воли мысль ее уносилась в док и воображение рисовало электроды, аппарат, листы железа и ее собственные движения, словом, всю технологию, которую уже давно составил вместе с ней директор затона. Или вдруг Анне Павловне представлялось лицо Лобова, его светлые волосы, глаза; она находила, что он похудел, и неожиданно вспоминала его улыбку, пожатие его руки, и ее вдруг охватывало сомнение: что, если она не справится или сварку забракуют? Что будет тогда с судном? И ей слышался голос Ивана Петровича, тихий, но проникающий в душу: «Смысл всего этого дока». Милый, родной Иван Петрович. Потом голова ее слегка затуманилась и она уснула.

Проснулась она задолго до рассвета. От ночного смятения не осталось и следа. Она приготовила завтрак, но выпила только стакан чаю. Есть не хотелось. Поймав себя на том, что волнуется, будто идет накладывать сварной шов первый раз в жизни, Анна Павловна прошептала «нехорошо, нехорошо», подумала, что сегодня у нее должно быть много сил и нельзя давать волю своему волнению. Она заставила себя поесть, выпить еще стакан чаю. Достав спецовку, стала одеваться в расчете на то, что ей придется работать лежа на льду. Все ее приготовления были немного торжественны. Она старалась убедить себя, что не волнуется, но это ей плохо удавалось, и ее невольно охватывал трепет перед важностью дела, которое ей предстояло осуществить.

Она вышла на мороз, ледяной ветер ударил ей в лицо, и снежная пыль осела на ресницах. Дорогу замело. Она по щиколотку погрузилась в хрустящий снег и, нагнув голову, пошла в темноту. Рядом в сугробах чернел дом Акинфия Никитича. Там было темно, тихо и даже собака не лаяла.

«Спит еще», — подумала Анна Павловна.

В снегу оставались глубокие следы ее ног. Ветер заносил их белой пылью.

Анна Павловна не ждала, что встретит кого-нибудь в доке и в первое мгновение, увидев у кормы силуэт человека, удивилась и пошла навстречу. Узнав капитана, она обрадовалась и воскликнула:

— Иван Петрович! Доброе утро.

Лобов тоже обрадовался и, пожимая ей руку, сказал:

— Идите, готовьте электроды. Сейчас свет дадут, — И пошел на корму.

Уже две недели он вместе с тремя затонскими плотниками ремонтировал палубу и надстройки и уже успел сменить несколько негодных простенков и отделать три каюты. Как всякий хороший капитан, Иван Петрович умел плотничать, и теперь, когда нехватало рабочих рук, а дело шло к весне, он торопился закончить ремонт надстроек одновременно с корпусом.

Под днищем снег и битый лед были убраны и в туннеле лежали доски. Анна Павловна поняла, что это капитан приказал настлать их и благодарно посмотрела в сторону кормы.

В семь тридцать дали ток. На мачте, вделанной прямо в лед, зажегся фонарь. Пришел Акинфий Никитич с домкратами. Коля на электрокаре привез провальцованные и подготовленные под сварку листы. Автогенщики притащили свой аппарат и шланги. Началась автогенная вырезка. Когда рассвело и воздух стал прозрачным, в днище уже было прорезано окно.

Анна Павловна подключила провода к аппарату, затем влезла под дно судна и поставила свой деревянный упор. В туннеле нельзя было ни стоять; ни даже сидеть. Она легла на спину и вынула из-за пояса щиток. Над ней был лист железа, прихваченный ко дну судна только в двух местах тонкими и