Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— А вот Советская власть существует немного, но как она думает о детях.

Дядя и на этот раз не поддержал меня.

Некоторое время мы шли в молчании.

— Дядя, а где работал прежде этот Коржау?

— Коржау? Он — учитель. А еще раньше, в восемнадцатом году, когда был сформирован полк Алаш, служил там офицером.

— И в войне участвовал?

— И зачем это только нужно знать тебе? — рассердился дядя, и я прекратил свои расспросы.

У Жакыпбека и Таслимы я пожил всего пять-шесть дней, а потом решил перейти в общежитие. Дядя не препятствовал. У меня для этого были веские причины. Когда я начал заниматься в опытно-показательной школе, очень скоро убедился, что отстал от своих сверстников. Чтобы догнать их, мне надо было и учиться и жить вместе с ними.

Мне было очень трудно первое время, особенно на уроках русского языка. Я сидел за партой как на иголках, сгорал от стыда. Я так коверкал русские слова, что каждый мой ответ вызывал дружный смех товарищей. Тогда я обратился к Муздыбаеву, и он прикрепил меня к русскому учителю Антону Антоновичу для дополнительных занятий.

Антон Антонович был прекрасный педагог и чудесный человек. К тому времени ему исполнилось пятьдесят пять лет. Судьба его просто поразительна. Его, беспризорного сироту, где-то на базаре в городе Троицке покупает русский офицер Анцуферов. Бездетный, одинокий человек, он занялся воспитанием горемычного мальчугана и дал ему свое имя и фамилию.

Когда мальчик подрос, Анцуферов определил его в Харьковскую учительскую семинарию и, когда он в двадцать один год ее успешно окончил, помог устроиться учителем в Оренбургскую русско-киргизскую школу. «Ты должен послужить своему народу», — говорил Антону Антоновичу его приемный отец.

С той поры он непрерывно учительствует в Оренбурге. Он хорошо изучил казахский язык. Ученики его просто обожали.

И я был по-сыновнему благодарен ему. С педагогическим умением, с добрыми чувствами закладывал он во мне семена, которые давали обильные всходы, как урожай на целине. Я делал быстрые успехи, и к началу нового года довольно хорошо говорил, читал и писал по-русски.

В то время в Оренбурге было немало учебных заведений. Я сперва легко запомнил три института, их сокращенно называли КИНО, ТИНО и БИНО. Полные их названия — Казахский институт народного образования, Татарский институт народного образования, Башкирский институт народного образования. Любители пошутить объединяли их вместе, говорили: «У нас в городе есть три НО» В каждом институте училось по триста-четыреста молодых людей, съехавшихся из Казахстана, Башкирии, Татарии.

В Оренбурге в те годы открылись еще четыре школы: советско-партийная школа, рабфак, военное училище и школа милиции. Среди учащихся этих школ было немало казахов.

Я встречал в городе среди учащихся много джигитов из нашей Тургайской степи. Особенно мне понравился Нурбек Касымов. Он был всего на пять лет старше меня. Я так с ним подружился, что очень скоро он мне стал совсем родным. Его отец — бедняк Касым — жил неподалеку от нас. Во время восстания тысяча девятьсот шестнадцатого года Касым примкнул к сарбазам Амангельды и погиб от пули карателя. Нурбек был единственным сыном Касыма. Тяжело прошло его детство, но он с малых лет полюбил песню, полюбил домбру и вырос в общительного, веселого джигита. Высокий, стройный с худощавым красивым лицом, деятельный и подвижный, он не расставался с музыкой и в милицейской школе. Горячее участие он принимал и в художественной самодеятельности. У него была любимая песня «Майра». Многие в Оренбурге его так и называли «Майра». Можно было не знать ни его фамилии, ни имени, но стоило произнести одно это слово, как все понимали, о ком идет речь.

Несмотря на то, что наши отцы враждовали друг с другом, находились в разных станах, мы подружились очень крепко и встречались чуть ли не каждый день.

Через Нурбека в школе милиции я познакомился еще с одним тургайским джигитом — Найзабеком Самаркановым. Ему уже было не так далеко до тридцати. Он носил густые черные усы, придававшие его скуластой смуглой физиономии строгое, порой даже злое выражение. Найзабек сам сражался в отряде Амангельды и навсегда сохранил чувство ненависти к баям, алашордынцам, к моему отцу.

Как-то он зашел к Нурбеку в комнату и застал там меня.

— Оказывается, и щенок степного волка приехал в город. — И обжег меня презрительным враждебным взглядом.

Это знакомство дорого обошлось мне.

Весною тысяча девятьсот двадцать четвертого года стало известно, что в опытно-показательной школе будет проведена чистка. Среди учащихся скрывалось немало байских детей, и среди преподавателей встречались люди с чуждыми взглядами. И в самом деле в школу нагрянула комиссия по чистке во главе со вторым секретарем обкома партии Абдоллой Асылбековым.

Я видел его раза два-три. Плотный, рябоватый, он казался мне строгим и решительным человеком. От дяди и его друзей я узнал, что Абдолла участвовал в Октябрьской революции и Гражданской войне, был одним из тех, кто устанавливал Советскую власть. Но больше всего говорили у дяди, как беспощаден Абдолла к буржуям, баям и, в особенности, к алашордынцам.

Комиссия очень быстро освободила от должности Коржау Муздыбаева, а на его место заведовать нашей школой назначила секретаря комсомольской организации Казахстана Ергали Алдонгарова. Мы только тогда узнали горькую правду: наш вежливый тихий Муздыбаев был самым жестоким офицером в полку Алаш. Он сам рубил шашкой пленных бойцов и командиров Красной Армии, попавших к нему в руки… Вместе с Коржау в школе преподавало еще несколько таких же алашордынцев. И всех их вывели на чистую воду.

Комиссия по чистке и среди учащихся обнаружила многих детей крупных баев и алашордынцев; большинство из них числилось в списках беспризорными. Меня Коржау тоже внес в этот список. И теперь, когда обнаружилась истина, когда секрет многих «безнадзорных сироток» был раскрыт, я не знал, куда деваться от страха.

Я пошел искать защиты у дяди. Но он меня не обрадовал:

— Тут я тебе ни в чем не смогу помочь. Этот Асыл-беков беспощаден. Переубеждать его бесполезно. С казахскими обычаями он не считается. Я, говорит, принципиальный. Я — коммунист. Его с места не сдвинешь. Узнают, кто твой отец, не очень надейся, что оставят в школе.

— Что же мне делать, что?

— Терпи, верь в свое счастье!

Вот все, чем меня утешил дядя. Я вспомнил слышанные где-то слова: «Когда тебя захватило теченье, ищи дерево, чтобы за него держаться». Где же это мое дерево, где мое спасение? Ведь без него я могу захлебнуться. И вдруг я понял: Это Еркин Ержанов. Кажется, один он сможет