Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

И надо же было так случиться, что Еркин почти одновременно со мной приехал в Оренбург, сдавал экзамены и поступил в совпартшколу. Как-то мы встретились и начали сближаться, но об этом узнал дядя и стал меня предостерегать:

— Ты ему не верь. Он притворяется, что хорошо относится к тебе. Он ненавидит баев и прежде всего — твоего отца. Надеяться на него — это ждать, что звезда упадет тебе в ладонь. Лишь капкан он может тебе приготовить. Попадешь в него — он съест тебя со всеми потрохами.

Легковерный по своей юности и неопытности, я после этого разговора стал избегать Еркина, даже делал вид, что не замечаю его, когда встречал на улице.

Такое мое поведение огорчило Еркина. Однажды он сказал Нурбеку, что я зря сторонюсь его. Дескать, передай Буркуту: ничего плохого я ему не сделаю. Я сам советовал ему учиться. Зачем же теперь я буду под него подкапываться? Исключить из школы — легче легкого. Труднее бороться за человека.

Нурбек передал эти слова мне, я — дяде. Но дядя и на этот раз стоял на своем. Мол, если тебя кто-нибудь выгонит из школы, так это только Еркин.

Однако я волновался не зря. Комиссия еще не закончила своей работы, а мне уже шепнули:

— Знаешь, и на тебя, кажется, есть материал.

У меня дрогнуло сердце:

— Интересно, кто это сделал?

— Вот уж этого не знаю…

Неужели Еркин? Неужели дядя оказался прав? Неужели он только притворялся моим другом? А если он мне враг, что я должен сделать?

К счастью, мои опасения были напрасными. Да, заявление действительно есть. И в нем подробно написано о хозяйстве и делах моего отца. Есть и подпись под заявлением: Найзабек Самарканов.

Я опять побежал к дяде. Он не изменил своего мнения:

— Это все равно Еркин. Он только спрятался за спину Найзабека.

Комиссия продолжала свою работу. Она вызывала одного за другим всех сомнительных «беспризорных». Дошла очередь и до меня. Завтра я должен был предстать перед комиссией. Я волновался как никогда. Убежденный, что меня исключат, в какие-то мгновенья я слепо соглашался с дядей и, во всем виня Еркина, искал с ним встречи, а сам нащупывал в кармане нож. Я подкарауливал его неподалеку от общежития милицейской школы. И, действительно, он прошел мимо меня, окруженный друзьями. А я даже не окликнул его.

Тогда я отправился к Жайыку, подошел к проруби и уже готов был броситься в воду. Но нет. Я не в силах был расстаться с жизнью. И вдруг словно кто-то шепнул мне: не отчаивайся, погоди. Позавчера комиссия оставила одного сына бая. А завтра, может быть, оставят тебя.

Так надежда осторожно взяла меня за руку и по речному льду привела к берегу. Возникла мысль пойти к Нурбеку. Ведь он же один из самых близких друзей Еркина. И не поговорить ли нам втроем. Я пришел к общежитию школы милиции, но был слишком поздний час, и меня просто не пустили. Что ж, подумал я, встретимся утром.

Ночь я провел не смыкая глаз. Взошло солнце, я вновь отправился в школу милиции. Но не дошел и повернул обратно. Будь что будет. Никого не стану упрашивать.

Словом, в назначенный мне срок я уже входил в комнату комиссии по чистке. Бог мой, рядом с Асыл-бековым сидел Еркин. Как у меня застучало сердце. От волнения я не поздоровался и застыл у порога. Асылбеков хмуро уставился на меня своими раскосыми калмыцкими глазами.

— Как его фамилия? — обратился он к членам комиссии.

— Жаутиков, — опередил других Еркин.

Асылбеков круто повернулся к нему:

— Значит, это тот самый мальчик, о котором ты мне говорил?

— Тот самый, — тихо сказал Еркин.

«Ишь, тихоня! Сделал свое дело», — зло подумал я.

В калмыцких глазах Асылбекова я увидел вдруг живые добрые огоньки:

— Вот что я тебе скажу, милый мой. Ты сын такого плохого человека, что тебя можно выбросить из школы без всяких разговоров. Но Еркин Ержанов, — знаешь его, конечно, — спас твою душу. Иди, учись!

Я разрыдался. Безмерная радость и слезы помешали мне вслух поблагодарить Асылбекова и Еркина. Моего хорошего Еркина, в котором я, к стыду своему, сомневался. Я закрыл лицо ладонями и пулей вылетел в коридор. «Вот кто мой настоящий спаситель», — думал я, давая волю слезам.

ОБИДА

На дальнем я вижу тебя берегу

Ты в лодку скорей переделай серьгу

На ней неприметно меня провези!

Мой ангел, разлукою мне не грози.

     Из народной песни

Я и сам не ожидал, что так успешно закончу учебный год.

Отличное настроение было и у дяди, правда, совсем по другому поводу. Во всяком случае, он очень настойчиво приглашал меня пожить вместе с ним в Крыму до начала осенних занятий.

Замечу между прочим: у дяди, по моим наблюдениям, водились большие деньги, и когда я однажды поинтересовался, — это, конечно, было невежливо с моей стороны, — откуда он их берет, он хитро улыбнулся:

— Тебе, Буркут, приходилось слышать, что такое гонорар?

Нет, не слышал я этого слова ни на занятиях по русскому языку, ни в беседах со знакомыми.

— Ты видел учебники, написанные мной? Видел, говоришь? Даже учился по ним. А я получаю за них деньги, вроде зарплаты. Вот это и есть гонорар — плата за печатный труд.

Дядя мне подробно объяснил, что гонорар назначается за каждый печатный лист, а печатный лист — это шестнадцать страниц обычной книги. Значит, чем больше книга, тем больше и гонорар. Я был поражен, когда дядя сказал мне, что за печатный лист ему выплачивают от пятидесяти до семидесяти рублей червонцами. И только за этот год у него, оказывается, издано тридцать печатных листов. Я быстро подсчитал в уме дядины доходы: получилась внушительная сумма. Ведь это были уже червонцы, выпущенные в двадцать третьем году, а не прежние бумажки, которые считались на тысячи и даже миллионы.

Я хорошо знал цену новым деньгам. Баран в Оренбурге стоил пять рублей, а корова — двадцать. Когда я уезжал из Кызбеля, отец сунул мне в карман сто рублей. Отлично помню, на восемьдесят три рубля я накупил целый ворох одежды: тут были и хромовые сапоги, и суконное пальто, брюки, камзол, кепка, не говоря уже о белье и рубашках…

После этого разговора