Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Дошел я до этих строк и чувствую: места себе не могу найти. Разве это письмо доверчивой, милой, невинной девушки? Так может писать, думал я, только зрелый, опытный, поживший человек. Откуда такая рассудочность? Почему она так дерзко разговаривает со мной? И зачем она сдабривает безрадостное для меня письмо нежным и горячим обращением «Бокежан»?..

Но перевернув тетрадный листок, я увидел, что он исписан и на обороте. Я пробежал окончание письма мельком, потом стал вчитываться пристальнее и тут ощутил то тепло, которого так не хватало вначале.

«Мое письмо может обидеть тебя, любимый Бокен!.. Но я не зря присоединила к твоему имени слово «жан».. Казахи называют девушку тринадцати лет «хозяйкой дома». Мне исполнилось уже четырнадцать. Кто-нибудь и считает меня до сих пор ребенком. Но я-то знаю, что в четырнадцать лет человек уже думает о своем будущем. Если верить поэтам, то люди, видимо, начинают любить с детства. Чувство любви пробудилось у меня не в детстве, а вспыхнуло в Сарыкопе морозной снежной зимой… И с той поры оно разгорается, кажется, не по месяцам, не по дням, а по часам, по минутам. Это горячее чувство разгорается в глубине сердца… А если я тебя увижу? Что будет тогда?..

Я призвала на помощь рассудок. Мне кажется, что нам с тобой еще рано так гореть… Раньше влюбленные боялись, что они не смогут соединиться. У нас с тобой ведь нет такого препятствия!.. Тогда зачем нам торопиться?.. Вспомни любимую поговорку отца: «Терпенье — червонное золото. Терпеливый достигнет цели, нетерпеливый — опозорится…»

Не будь же и ты нетерпеливым, Бокежан!.. Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится. И не надо тебе приезжать летом в аул. Ты закончишь свою школу в Оренбурге и на будущий год мы вместе поедем учиться дальше.

Твоя Акбота!»

Я долго думал над письмом Батес. Мне было очень обидно, но я не мог не признать, что она права. Я еще некоторое время колебался, а потом принял решение остаться в Оренбурге. Через некоторое время вместе со своими товарищами я уехал в пионерский лагерь и все лето работал вожатым.

Я продолжал тосковать по Батес и терпение мое истощалось. Но второй год учебы пролетел быстрее, чем первый. Я много занимался, а все свободное время отдавал книгам. Русской художественной литературе. Сколько я перечитал за эту зиму! Больше всего я увлекался Лермонтовым. Из всех его произведений самое большое впечатление произвел на меня роман «Герой нашего времени». Я несколько раз перечитал его и многие страницы запомнил наизусть. Сознаюсь, мне очень понравился Печорин. Порою он мне казался образцом. Я воображал себя Печориным, а Батес — Бэлой. Но отношения наши были совсем другие. И, кроме того, я был уверен, что никогда не разлюблю Батес. Однако я не мог представить себе, как сложится в будущем наша судьба…

Наступила весна тысяча девятьсот двадцать пятого года. Стало известно, что к Казахской автономной республике присоединяются Семиречье и Сырдарьинская область, входившие до сих пор в Туркестанскую республику. Столица республики из Оренбурга переводилась в Ак-Мечеть.

Я заканчивал опытно-показательную школу. Одни мне советовали поступить на третий курс Оренбургского рабфака, а потом ехать куда-нибудь в институт. Но честно говоря, я не хотел оставаться в городе, который перестал быть столицей Казахстана. Дядя согласился со мной. Из Оренбурга и по его мнению надо было уезжать. Но когда я упомянул Ак-Мечеть, дядя стал возражать:

— Техникумы там, Буркут, есть, но зачем тебе техникум. У тебя шестиклассное образование, ты хорошо владеешь русским. Техникум тебя свяжет по рукам и ногам. Правда, Казахский институт народного образования переезжает в Ак-Мечеть. Но там дело обстоит неважно. Все занятия ведутся на казахском языке, а казахских учебников очень мало. Больших знаний ты там не приобретешь. Нет, ты пока оставь мысли об Ак-Мечети. Спрашиваешь, куда же тогда? Езжай, по-моему, в Ташкент! Там есть педагогический институт, Инпрос. Преподаватели как на подбор. Замечательные. Лекции — заслушаешься. Город — отличный. Вот, где надо тебе учиться.

Уговорить меня, зажечь было нетрудно. Но вот вопрос: а примут ли меня туда? И я спросил об этом дядю. Он хитровато взглянул на меня:

— Конечно, не примут. Если не найдется уважаемый человек, чтобы порекомендовать тебя. — И, помолчав минуту, добавил: — Но мы найдем кого-нибудь. Ты Жунусбека Мауытбаева знаешь? Да, да. Того самого, который сдавал в нашем Тургае скот, присланный для голодающих из семипалатинских аулов.

Так вот, сам Жунусбек и руководит в Ташкенте этим институтом. Один из самых уважаемых деятелей Алаша. С моей запиской ты непременно будешь принят.

Сомнения мои рассеялись.

Короче говоря, кончил я опытно-показательную школу по всем предметам на «хорошо» и с запиской дяди поехал в родные края.

Вместе со мной возвращался и Мусапыр Лусырмаинов. В этом году он окончил Казахский педагогический институт. Я недолюбливал своего двоюродного братца, но ни у него, ни у меня не было других попутчиков. Кроме того, у Мусапыра было разрешение на бесплатное пользование в аулах конным транспортом — немаловажное для меня обстоятельство.

К нам вели две дороги: одна на поезде до Кустаная через Кинель и Челябинск, а потом степью, на лошадях, мимо озера Святого, Аулие-коль. Другая дорога — большак Жазы, которым я ехал с дядей. Я выбрал именно этот путь, чтобы погостить в ауле Батес. Ехать этим путем дольше, но, как я уже сказал, заманчивей.

На десятый день вдали смутно показались холмы Кызбеля, подернутые легкой дымкой миража. Кызбель напоминал большой корабль, колыхавшийся в волнах океана. Должно быть справедливо говорят, подумал я, что наш Тургай, наша степная низина когда-то была дном настоящего моря. Сейчас как бы воскрешался древний пейзаж.

И, как всегда бывает в степи жарким летом, нам казалось, что холмы по мере нашего приближения удаляются от нас. Так убегает лиса от выбившейся из сил уставшей борзой.

Цель была близка и далека.

Особенно измучился я. Дорога на этот раз показалась невыносимо длинной.

Наконец мы у цели.

Сквозь марево угадывались юрты аула, где меня ожидает Батес.

Но я не делился своими волнениями с Мусапыром. Он был ненадежным другом. Однажды я ему поверил свои секреты, а он их передал дяде. С той поры я остерегался Мусапыра, прятал от него свои тайны. Но как сказал Султанмахмут Торайгыров:

У человека есть ли тайна,

Что не прорвется из-под спуда?

У человека есть ли сила

Беречь ее всегда и всюду?