Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

щедрые подарки нужным людям в учреждениях и добивались своего. У Сасыка за неплатеж налога и скрытие скота давно надо было бы конфисковать имущество, а самого на несколько лет посадить в тюрьму. Но он отделался короткой отсидкой. Кто-то ему помог сохранить и стада.

Пришлось хитрить и моему отцу. Зная, что в кочевых аулах налог платится только с количества скота, он значительно уменьшил поголовье, но зато улучшил породу. У него остался один косяк лошадей вместо прежних двух. Но какие это были теперь лошади! В прошлом году он раздобыл через губернский земельный отдел жеребца-аргамака из государственных конюшен. Он стоил по государственной цене столько, сколько стоят пять жеребцов казахской породы. А если бы его покупать на конском базаре, то никаких бы денег не хватило! Да и красив же был этот аргамак! Высок — до холки трудно дотянуться; поджарый, как борзая, лишнего мяса у него на теле не было — одни мускулы; спина такая, что хоть стели постель и спи; на гибкой шее с тонкой гривой небольшая точеная голова с выпуклыми красивыми черными глазами, остроконечными ушами и раздувающимися ноздрями. Особенно восхищали знатоков ноги — сильные, эластичные, стройные. Такие ноги во время бега едва касаются земли.

Я уже застал жеребят от этого аргамака. Им было по пять-шесть месяцев, но они выглядели как годовалые нашей местной степной породы.

Появился в нашем хозяйстве и огромный бык с белой отметиной на лбу. Его называли герефордом. Бык попался на редкость бодливый. Попробовали однажды дать ему погулять на свободе — он стал набрасываться не только на скотину, но и на людей. Ему тогда сшили намордник из толстой сыромятной кожи и привязывали его не обычным поводом, а цепью. Никто не решался подходить к нему близко, кроме Текебая. Все телята у нас пошли от этого быка. Говорили, что новая порода дает выход мяса и молока в два-три раза больше, чем местная.

Отец был себе на уме. Из боязни упустить удачу, он никому не одалживал на расплод ни аргамака, ни быка с белой отметиной на лбу.

Мой отец, не в пример другим тургайским баям, пренебрежительно отнесся к тонкорунным овцам и даже не пытался улучшить ими свои отары. Он утверждал, что такие овцы не приспособлены к сухим травам и к сильным морозам. «Погибнут они, не надо мне их», — говорил он.

Не занимался отец и земледелием, считая, что хлебные посевы будут облагаться налогом. Зато он познакомился с кустанайскими кооператорами, открыл в ауле кооперативное отделение, называвшееся тогда многолавкой, и стал ею заведовать, а Мамбета привлек в качестве первого своего помощника. Торговля оказалась очень выгодным делом. Наша семья, испытывавшая в течение последних лет недостаток во многих необходимых вещах, теперь ни в чем, решительно ни в чем не нуждалась. Наша юрта была убрана не хуже юрты самого богатого бая.

За эти два года произошли изменения и в семье. Отделился от отца Текебай, ему поставили юрту младших — отау. Для меня это все было в новинку: Текебая женили без меня. Хозяйкой отау стала жена брата — женгей Быкия. Про таких, как она, и сложены стихи:

Ах, байская дочка!

Из тех ты красавиц,

Что дома вздохнули,

От дочки избавясь…

Малопривлекательной показалась мне моя женгей: низенькая, слишком полная для своих молодых лет, с рыжеватыми волосами и такими же бровями, с лунообразным лицом, которое не украшали крупные серые глаза. В люльке кричала дочка, очень напоминавшая мать. Быкия снова была беременной, я это заметил по ее животу. Что мне особенно претило, — это неряшливость женгей. Я представил себе, какой же она станет растрепой через несколько лет. Как она будет ругаться, если и теперь с ней нельзя пошутить, не услышав ее отборную аульную брань. Боже, сохрани меня от такой жены!

Изменился и сам Текебай. Когда два года назад я с ним расставался, он был, можно сказать, стройным джигитом, а теперь он округлился, отъелся, и у него наметилось этакое жирное брюшко.

В нашем тургайском краю до революции очень немногие пользовались бритвой. И обычно молодые люди уже в двадцать лет выглядели солидными чернобородыми мужчинами. Наш род, как помните, ведущий начало от калмыков, составлял некоторое исключение: и у деда и у отца были редкие куцые бородки. В них пошел и Текебай. Он, следуя обычаям, никогда не брился, и его прежний юношеский пушок сменился жесткими жидкими кустиками, придававшими лицу какой-то смешной и тоже неряшливый вид.

Текебай не принимал никакого участия в торговых делах отца и занимался только хозяйством.

Что я могу добавить к этому? Разве что несколько слов о юрте Текебая. В обстановке ее чувствовался достаток, благополучие. Богатые одеяла, перины, бархат. Белые наволочки на подушках, что редко встречалось в тургайских аулах. Белые пологи у входа. И много красивой посуды. И тем не менее в отау все было не так, как в доме старших. У отца с матерью — порядок, аккуратность, чистота; у брата с женгей — все разбросано, запущено, грязно: здесь сказались — лень и вздорный характер жены и безразличное отношение к быту самого Текебая.

Как же все-таки разбогатела наша семья?

Лавка стала главным источником доходов. И доходов далеко не чистых. Отец попросту обирал людей. Он отпускал товары в долг, а тем, кто в срок не рассчитывался, начислял пеню. Долг после этого рос со дня на день. Эту возрастающую пеню в аулах прозвали сибирской язвой. Случалось, как мне говорили, за железную лопату отдавать целого барана, а за плитку кирпичного чая — яловую корову. Пеню отец должен был сдавать в казну, но он, я убедился в этом, присваивал себе значительную долю. Вот почему ему и удалось довольно быстро разбогатеть.

Я спросил с возмущением.

— Как же это так, отец?

Он даже усмехнулся:

— Все справедливо, мой мальчик. Разве баи не платят дополнительного налога? Его не сравнишь с этой сибирской язвой. Я ведь не заставляю бедняков брать товары в долг. Сами виноваты. Возьмут и в срок не платят.

Я пробовал возражать отцу, заступиться за бедняков, но он упорно считал себя правым, а если и винил, то Советскую власть.

— Тебе же придется отвечать, отец.

— Придет время, увидим, а пока зачем я буду выпускать счастье из своих рук.

…Так я жил в ауле больше месяца, и, как говорится, не только пил полными глотками из щедрой отцовской чаши, но и рот прополаскивал.

Время шло, а о