Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Я был недоволен своими стихами, но продолжал упорно их сочинять, заполняя одну тетрадь за другой…

…Приближались зимние каникулы. Никаких вестей от Батес до сих пор не было. Я порою думал, уж не обиделась ли она на меня и за то, что не дождался, и за то, что ничего ей не сообщил. Иногда мне казалось, что с ней случилась какая-то беда. Временами я снова злился на нее. Но терпение мое было на исходе и сердце так щемило, что я наконец решился поехать в аул. И сказал об этом Мауытбаеву:

— Теперь, зимой?! — пожал он плечами. — Из Ташкента в Тургай и дальше в Сарыкопу?

— Да, да! Вы правильно говорите.

— Я потому и удивляюсь, что знаю эти края. Другое дело ехать туда летом. А зимой… Брр! В тихую погоду еще ничего, а вот когда буран разгуляется. И не на день, на два, а на месяц. Да и морозы такие ударят, что вороны на лету мерзнут. Что тогда будешь делать? Или до дома не доедешь, или из дома в Ташкент не сможешь попасть вовремя. Вот и отстанешь в учебе.

Я помотал головой: мол, нет, не отстану.

— Ну, а одежда, лошади? Где они тебя будут ожидать?

— В Кустанае!.. Оттуда зимою удобнее ехать, чем озерной стороной.

— Верно. Но ты помнишь, что и от Кустаная до Сарыкопа почти пятьсот верст? Значит, ты уже ездил. Ну, что ж, дорогой мой. Подумай еще раз. Я сейчас не о том думаю, что ты задержишься и отстанешь от учебы. Это в конце концов не так страшно. Представь, приезжаешь ты в Кустанай, а теплой одежды тебе не выслали. Или не будет аульных лошадей… Мало ли что может случиться зимой в дороге.

— Спасибо, агай, за заботу. Но я уже все обдумал и должен ехать.

Жунусбек посмотрел на меня в упор своими небольшими выпуклыми черными глазами.

— Ты не обидишься, Буркут, если я тебе задам один вопрос?

— Спрашивайте, агай. Я отвечу.

— Ты выбрал трудный путь. По этому пути может только любовь вести. Не правда ли?

— И как это вы догадались?

— Это не так уж сложно, Буркут. Понял по выражению твоего лица.

Я смутился, опустил глаза:

— Я читал вашу книгу, агай, «Душевный склад и выбор профессии». Вы, должно быть, никогда не ошибаетесь…

— Теперь мне все понятно! — Жунусбек поднялся со стула. — Только не забудь дать телеграмму в аул. Завтра можешь получить путевые бумаги. Для порядка. Но

прошу тебя, не торопись. Спешка не приведет ни к чему хорошему. Опоздаешь немного на учебу — не беда. Всегда успеешь наверстать!

…В Кустанай я приехал поездом и сразу отправился в дом наших земляков, у которых обычно останавливался. Меня уже ожидали Текебай с Кайракбаем. Я очень был доволен отцовским волчьим тулупом, новыми узорчатыми пимами и пышным лисьим малахаем. Но меня несколько огорчило, что отец не прислал, как в прошлые годы, тройки или пары лошадей, а ограничился одним темно-серым жеребцом.

— Что это он поскупился!

— Эх ты, — пробурчал Текебай. — Зачем тебе табун? У нашего аргамака такое крепкое сердце и сильные ноги, что он заменит десять лошадей. Дорога как будто хорошая. Не изменится погода, не начнется буран, — в пять дней домчим до аула…

Мы выехали серым зимним рассветом. Санки легко скользили по гладкой накатанной дороге, давно не видавшей поземок. Вот тут я и узнал, что значит аргамак. Шумно выдыхая пар, отбрасывая копытами острую снежную пыль, стремительно несся он вперед. Завиднелась впереди подвода, — наш аргамак ее легко обгонял. Он, казалось, не знал устали! Дух захватывало от его быстрого бега.

Я прислушивался к скрипу полозьев, любовался летящим жеребцом и чувствовал себя как никогда хорошо. Сама скорость мне доставляла радость. Каждая верста санного пути приближала меня к Батес.

Ничто не омрачало моего настроения. Я благодушно относился и к ленивому безразличию Текебая и к всяческим малопристойным россказням Кайракбая о женщинах. Всю дорогу он пытался забавлять нас. Но заметив, что эти истории мало трогают меня, Кайракбай начал рассуждать о любви и красоте. Вначале я слушал его рассеянно, а потом не выдержал и перебил:

— Я скажу тебе, Кайракбай, для каждого самая красивая та, которую он любит.

Моих слов он, должно быть, не понял, хотя и сделал вид, что согласился. И тут же добавил:

— Объясни мне, Буркут, что же, в конце концов, значит — любить?

— Преданным быть до конца. Душою и телом…

Кайракбай снова недоверчиво поддакнул и тут же возразил:

— Так ты думаешь, что для тебя никого не существует, кроме дочери Мамбета. А может быть, и другая девушка найдется.

— Где же ты видел такую?

— Видел! Я о ней сейчас и говорю. Разных я встречал красавиц. И у русских, и у наших казахов, и у татар, и среди узбеков. Но такой стройной, такой красивой еще не доводилось любоваться. Ты вот наизусть знаешь стихи Абая. Помнишь? — и Кайракбай произнес:

Белый лоб — серебро, чей тонок чекан,

Он глазами лучистыми осиян.

Тонко вычерчен двух бровей полукруг,

Облик юной луны красавице дан[4].

Это словно о ней писал Абай. Она ведь, поверь, на луну похожа!

Даже ленивого Текебая разволновали эти слова:

— Он правду говорит…

— Ох и расхваливаешь ты ее. Кто же, все-таки, она? Кайракбай только и дожидался этого вопроса.

— Кто она, спрашиваешь? Семь поколений подряд их семью сопровождало довольство и счастье. Да и сейчас ее семья — одна из самых состоятельных. Брат этой девушки — Саудабай Майлыбаев в губернской кооперации. Он-то и помог твоему отцу с многолавкой. Отец твой много хороших вещей достал. Но ваш дом бедно выглядит по сравнению с домом Майлыбая. А свою сестру Шаи он нарядил в лучшие шелка. Он понимает, что в народе говорят не зря:

Красят девушку платья и в лентах коса,

Для джигита скакун быстроногий краса!

Таких щеголих, как она, поискать надо. Чего только у нее нет — и платьев, и дорогих бус, и меховых шубок.

— Я верю тебе, — перебил я Кайракбая. — Только зачем ты все это мне рассказываешь?

— Значит, есть причина…

Я еще больше удивился:

— Не таи. Говори все до конца!

— Что хотел сказать, то и сказал. Повторяю тебе: известные люди, богатые. Ты теперь немного представляешь и девушку и брата… Об остальном после потолкуем.

Мне стало неприятно.

— О чем только нам с тобой толковать?

— Ты погоди, не горячись. Сначала посмотри