Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Ну пусть съест нас, — я уже начинал злиться.

— Эх ты… А как жить будешь тогда? Кто тебе деньги пришлет в город? Я уж не говорю об остальном. И про аргамака придется забыть.

— Ничего, проживу и без аргамака. Это ведь ты разъезжаешь на нем.

И мы молча отвернулись друг от друга, как будто нам больше не о чем было разговаривать.

Как безоблачно, тихо было вчера. А теперь погода портилась на глазах. Еще утром, в ауле, Текебай пробовал отложить наш отъезд и стращал тем, что ненастье может застигнуть нас в пути, вдалеке от селенья. Где, мол, тогда мы укроемся от бурана? И не лучше ли подождать день-два. Но я стоял на своем, и со мною не стали спорить.

Скоро пошел снег и разыгрался ветер. Порывы его становились все сильнее. Змеилась и шипела поземка. А потом все скрылось в жестоком белом буране. Только порою темнел круп перешедшего на мелкую рысь аргамака. Мороз на ветру обжигал щеки, как раскаленным железом. Я глубже запахнул отцовский волчий тулуп. И Текебай спрятал лицо в высоком воротнике своей поярковой шубы. Голос его звучал глухо, словно издалека. И вдруг я отчетливо расслышал:

— Ничего не поделаешь, придется вернуться обратно! — с этими словами он выхватил вожжи из рук Кайракбая и стал заворачивать аргамака. Но тут вожжи перехватил я.

— Нет, не будет этого!

Текебай упорствовал, стал вырывать у меня вожжи, я сопротивлялся, кричал. Но не сдавался и Текебай.

— Что же, Буркут, ты хочешь заблудиться и погибнуть в степи?

Я ему отвечал, что если мы должны сбиться с дороги, продолжая наш путь вперед, то можем заблудиться и возвращаясь в аул Майлыбая. И спросил заодно, далеко ли мы отъехали.

Текебай медлил с ответом, словно подсчитывал в уме. И потом сказал не очень уверенно:

— Самое меньшее — верст сорок-пятьдесят. Не так ли, Кайракбай?

— Может быть, и так. Ехали-то мы быстро. До сих пор дорога была хорошая.

— Но все-таки аул Майлыбая ближе, чем первое селение впереди, — упрямствовал Текебей. — Чтобы найти крышу, нам надо проехать еще верст семьдесят. Конь хорошо знает дорогу, которую только что прошел и не собьется в сторону. А дальше ехать опасно. Заблудимся. И как направлять коня, когда снег слепит глаза. Возвращаться надо.

— Вперед ехать! — кричал я.

— Не упрямствуй, Буркут!

И снова началась схватка за вожжи между мной и Текебаем. Вот тут я понял, что победить Текебая не в силах. В упрямстве он не уступит мне, а в борьбе меня одолеет. Он ведь недаром считался одним из настоящих аульных борцов. Кайракбай не участвовал в нашем споре. Вероятно, он про себя решил не вмешиваться в схватку между братьями.

Я отпустил вожжи, махнул рукой, выругал и Текебая и аргамака, вылез из саней и зашагал вперед. Брат, должно быть, подумал, что это зрящая угроза, шутка. Он и не попытался вначале меня остановить. Скоро мы уже не видели друг друга в буране. Я, однако, не шутил и не пугал Текебая. Я действительно решил отправиться пешком. Много позже, вспоминая этот случай, я сам подумал, что это было дуростью или сумасшествием. Куда бы я мог добраться в такую метель! Но позади был аул, аул Майлыбая, впереди — Батес: молодость и любовь сбивают порой человека с пути.

Скоро сквозь шум ветра я услышал знакомый перестук копыт. Они меня догоняли. Все-таки на своем настоял я.

— Ну садись! — миролюбиво пригласил меня в сани Кайракбай.

Текебай молчал. Мы больше не спорили и не разговаривали. Так бывает после сильной драки. Драки с пролитой кровью. Аргамак по-прежнему бежал довольно резво. И, кажется, он правильно нащупывал дорогу, потому что временами за санками поблескивали старые следы полозьев.

Жеребец, окутанный паром, ехал селезенкой, но не сбавлял хода. Наоборот! Он ускорял бег, словно, как и мы, стремился до сумерек попасть в аул. Время от времени он фыркал и сбивал об оглоблю сосульки с морды.

Ему трудно было взбегать на слоистые бугры, наметанные бураном поперек дороги. Но зато когда он спускался с бугра, полозья едва касались земли и санки летели с бешеной быстротой. Я вспомнил куплет казахской песни, которую когда-то слышал или читал:

Узнаешь аргамака на бегу.

Пускай устал он, вязнет пусть в снегу.

Но с горки, думая, что бросил кладь,

Он будет пуще прежнего скакать!

Он точно такой же, наш аргамак! Лети, темносерый! Вперед!

Между тем степь в буранной мгле становилась темнее и темнее. Солнце было уже на закате. А скоро стало и совсем черным-черно. Ничего нельзя было увидеть вокруг, хоть глаз выколи! Текебай после долгого молчания и ссоры наконец подал голос.

— Как в могиле! — в голосе его слышался испуг. — Пока было светло, лошадь еще нащупывала дорогу, а сейчас только бог знает, куда она нас вынесет. Ой, нехороший час! В это время стаями рыскают голодные волки. Наступила пора волчьих свадеб. Звери могут на расстоянии кочевки учуять наш запах. Они не испугаются наших одиноких санок. Сколько раз приходилось слышать, как волки сжирали путников, заблудившихся в буран.

У меня дрогнуло сердце от этих слов Текебая, а он, словно желая напугать меня еще сильнее, продолжал:

— В наших санях есть две дубины. Кайракбай держит вожжи, а мы с тобой, Буркут, вооружимся дубинками. Но если нас окружат волки, палками с ними все равно не справиться. И ягненок перед смертью замахивается копытами. Что ж поделаешь? Бери дубинку, не выпускай ее из рук…

И Текебай сунул мне в руки суковатую палку. Темень, буран. Хорошо еще, что наш темно-серый бежит так же бойко, как прежде. Мы тешимся слабой надеждой, что он еще не сбился с пути. Хоть бы не попался нетронутый снежный наст. На таком пути трудно будет лошади сохранить рысь.

А буран усилился, и если пристально вглядеться в темную крутоверть — тебе будет казаться, что вокруг шипят миллионы змей-горынычей и зелеными огнями сверкают тысячи волчьих глаз. Страшно, очень страшно! Но я ни на минуту не раскаивался, что поехал. И вспоминая, как обычно, прочитанные романы, я представлял себе влюбленных, на чьем пути возникали препятствия в тысячу раз более трудные, чем у меня.

Едем, едем. И невозможно узнать, сколько мы проехали, не сбились ли мы с пути. Пусть Текебай уповал на господа, но в эти часы единственной нашей надеждой был темно-серый аргамак. Но он и впрямь не слабее самого аллаха. Своей упрямой рысцой сквозь буран и