Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Когда мы подъехали к нашему аулу, отец возился со скотом. Он издали сдержанно приветствовал нас, но работу не бросил. Меня это обидело — столько времени мы не виделись, а он даже доброго слова не произнес. Я тоже промолчал и прошел в дом. Вместе со мной вышел Кайракбай. Текебай остался во дворе.

«Сейчас насплетничает», — подумал я. И не ошибся.

Когда отец пришел к завтраку — лицо его было хмурым. На меня он вовсе не смотрел. Изредка бросал какие-то отрывистые фразы, остальное время молчал. Притихли и домашние. В нашей семье был неписаный закон, когда отец не в духе, никто не смеет ни пошутить, ни улыбнуться, ни громко говорить. Даже мать, которая считает, что отец во всем подчиняется ей, боится чем-нибудь рассердить его, вызвать его гнев.

Молча поели, молча стали расходиться. После бессонной ночи меня клонило ко сну. Разморенный теплом и едой я только и мечтал о мягкой постели. Отец, как каменный идол, сидел на своем месте и не уходил. Я хотел было подняться, чтобы отдохнуть в маленькой мазанке, прозванной отау Текеля. Но отец меня остановил.

— Не торопись, дорогой мальчик, у меня к тебе серьезный разговор.

Отец не говорил, а скорее мычал, как бык, собравшийся бодаться…

«Начинается», — подумал я, проклиная в душе своего словоохотливого братца, всегда готового выслужиться перед отцом.

— Ну, что ж, сын мой, судя по всему, ты вернулся с невестой. Поздравляю тебя. Когда же назначили свадьбу?

— Придет время — будет и свадьба, — ответил я, подозревая в словах отца иронический смысл.

— А по-моему, это время уже наступило, — продолжал зло насмехаться отец.

Я обиделся:

— Зачем нужен этот разговор? И как не стыдно караулить молодых у их постели?

— А почему бы и не покараулить? — повысил голос отец.

— Не кричи, прошу тебя, не надо! Это крик не от силы, а от слабости…

Отец пристально посмотрел на меня и, не вступая в спор, спокойно начал рассказывать:

— Довелось мне слышать, что бий Избасты из рода кипчаков участвовал в разборе одной тяжбы вместе с бием Токсаном из рода керей. Это была их первая встреча. Избасты выглядел могучим рослым человеком, а Токсан, что значит девяносто, казался мальчиком. Избасты поглядел на своего соперника и пошутил:

— Про тебя говорят, что ты Токсан — великан, а ты, вижу я, всего-навсего маленький соловей Томаша…

— Ну и что ж, — отвечал Токсан, — в гнезде у соловья из девяти яиц только из одного выходит птенец, из восьми яиц тарантула только из одного получается паучок. Буду Томаша — принесу соловья, буду тарантулом — принесу и паука…

И отец добавил:

— Вот так и я на тебя надеялся, что ты, ведущий свой род от калмыков, будешь и соловьем и тарантулом. Но теперь я убедился, что напрасны мои надежды. Да и на что надеяться. Правильно написал Акан:

На утлой лодке мчимся без весла;

Безбрежные раскинулись просторы.

Но грянет буря и сгустится мгла,-

Пойдем ко дну, лишенные опоры.

Вот и у нас сейчас такие же грустные дела…

— А кто такой Акан, отец? — нарочно спросил я.

— Разве ты не понял? Ахмет Байтурсунов…

— Ему в самый раз писать такие стихи. Но если он не хочет утонуть, пусть сидит и помалкивает…

— Эти стихи, сын, написаны еще при царе.

— Догадываюсь. Для тех лет они подходят. Но почему же в Советское время твой Акан ведет себя так плохо. Ведь сейчас народу дана наконец свобода.

— Свобода! — повторил отец и взглянул на меня исподлобья. — Что же он такое сделал, что ты его осуждаешь?

— Значит, ты не слыхал о его речах, направленных против Советской власти? Власть ему многое простила. И то, что он был алашордынцем и воевал против революции. Его не только простили, но дали ему работу и даже приняли в партию. А он? Он ответил черной неблагодарностью и открыто бранит советский строй.

— Ладно, оставим это, поговорим о наших семейных делах! — пошел на попятную отец, видя свое поражение.

— Подожди. Не я начал разговор о Байтурсунове. Его пора упрятать в тюрьму. А ведь его только исключили из партии.

— Прекратим этот разгозор! — настаивал отец.

— Хорошо, оставим Байтурсунова, поговорим о тебе. Ты ведь, отец, сам выступал против народа, против Советской власти! Тебя надо было бы жестоко наказать!

В глазах отца сверкнули упрямство и гнев:

— Меня оставили в живых. Значит, тебе надо постараться, чтобы меня расстреляли.

— А зачем мне это нужно? Но почему ты не прислушиваешься к тому, что давно накипело у меня в душе. Я же тебе еще в прошлом году говорил: «Отец, брось эту торговлю. Ведь подавишься народным добром. Тебя никто не тронет, если ты будешь честным человеком. Но ты не послушался. Ты снова завяз по самый пояс в грязи. И меня хочешь швырнуть в эту грязь. Иначе зачем же тебе сводить меня с дочерью Майлыбая. Я уже не сосунок, отец. Вряд ли ты уцелеешь, даже если пожертвуешь мной. Неужели ты не чувствуешь, что тебе и так несдобровать! У Советской власти крепка опора в народе. Народ победил баев, биев, белых, победил иноземных врагов. Ты же хорошо это знаешь. И все-таки идешь к своей гибели, как бабочка стремится на огонь. И вдобавок читаешь мне стихи Байтурсунова. Ты что? Решил ими убедить меня? Да зачем мне нужны эти стихи? Не Советская власть, а ты сам с Байтурсуновым плывешь на жалкой лодке без весел!..

Разгоряченный, я стал ходить по комнате, а отец нахмурился- в оцепенении. И только после долгого молчания он тихо заговорил:

— Верные слова, мой сын. Нам революция показалась нестрашной, как раздетому вода. Мы решили бороться и вовремя не свернули с дороги. Теперь многое изменилось. Власть действительно стала сильной. Наступило время подумать о том, как бы сохранить жизнь. Мое желание породниться с Майлыбаем — это только забота о сохранении жизни. Надо же думать о существовании. Не подружись я с сыном Майлыбая Саудабаем, я бы не приобрел и того богатства, которое у меня сейчас есть. А без богатства как проживешь, как сохранишь жизнь? Сасыка давно бы уже осудили, но его охраняет богатство. Пусть Советская власть справедлива, но в учреждениях, которые следят за выполнением законов, еще находятся люди, готовые за деньги обойти любой закон.

Я пытался доказать отцу, что это остатки прошлого и скоро их не будет, но он стоял