Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Нечем подпоясать и чапан.

Это я одаривал женгей

Из аула девушки своей.

— Ничего я не пожалею, Калиса, ради встречи с Батес, — отвечал я. — Я и себя бы не пожалел. Но с кем тогда останется Батес?

Калиса попрощалась со мной и пошла к себе в дом. Лампа в первой комнате уже не горела. Свет был только во второй комнате. Я подумал, где же мать Батес, Жания? Полог был спущен, в углу мне уже постелили постель. Я присел в раздумье. Скрипнула дверь, в комнату вошла Жания.

— На людях я даже не могла поцеловать тебя, милый мой, — и она протянула ко мне руки. — Пусть цветет твое счастье, ласточка!

Ласточка, карлыгаш! Я так и не понял, почему она произнесла именно эти слова. Может быть, она уже считала меня будущим мужем своей дочери.

— Раздевайся, ложись, светик мой! Лампа тебе нужна? Или потушить ее?

Она вышла, а я продолжал сидеть, как сидел. Я не помню, приходили мне тогда на память или нет слова казахской песни:

Долгой ночью пареньку не спится,

Если рядом девушка томится…

Кажется, я в эти минуты думал о другом. Меня удивила Батес во время встречи. То она бросилась ко мне на шею, пренебрегая тем, что в комнате были посторонние люди, то уж слишком засмущалась и быстро скрылась за пологом.

Разные мысли одолевали меня: и хорошие и плохие. Может быть, она и в самом деле стеснялась других и поэтому не произнесла тех теплых слов, которых я ждал. А вдруг Батес хуже, чем я думаю. Вдруг прав Мусапыр, когда он говорил: «Тебе разве не приходило в голову, что твоя Батес не отстает от ветреной Какен». И если Мусапыр не лгал, то Батес смущалась не других: ей было совестно смотреть мне в глаза. Не потому ли она и забилась за полог?

Я потушил, наконец, свет, снял костюм и пошел туда, где лежали сестры.

В темноте мою руку тронула холодная ладонь:

— Туда иди, туда…

Это, конечно, была Какен. Она потянула меня в сторону и резким движением отпустила мою руку. И я сразу почувствовал Батес под тонким шелковым одеялом. И в это же мгновенье она прижалась ко мне своей горячей грудью, прикоснулась к моей щеке своей горячей щекой. Но мне мало было этого. Мои губы впились в ее полуоткрытые губы. И ощущая острый жаркий язычок Батес, я целовал ее, целовал.

Мы забыли обо всем, мы чувствовали только друг друга. И, наверное, долго продолжалось бы это забытье, если бы Какен резко не ущипнула меня.

Я оторвался от губ Батес:

— Что случилось?..

— Разреши мне полежать на твоей постели, Буркут, — попросила Какен.

— Так для этого надо щипаться?

— Ты тоже не вытерпел бы, ущипнул!

И Какен ушла на место, приготовленное для меня.

— Бедная! — шепнула мне Батес. — Она только так и понимает любовь…

— А по-твоему как должно быть?

И мы начали тот долгий тайный разговор, который трудно передать обычными словами.

— Я твоя, — говорила Батес, — нет тебя — нет для меня и жизни. С тобой все мое счастье.

— Я тебе могу сказать то же самое. Заветная мечта у нас одна. И пусть эта ночь будет началом нашего счастливого путешествия.

— Я согласна, Буркут…

— Сбрось, Батес, свое одеяло.

— И тогда ты найдешь счастье?

— Не совсем так. Но если у нас одни думы, зачем же разделять тела?

Она совсем тихо стала шептать:

— Недолго осталось ждать, недолго…

И слова ее, мне казалось, складываются в песню о весне…

— Мы же с тобой выросли в степи, у которой нет ни конца, ни края. Не торопись отдаться любви зимой. Разве завтра не придет яркая весна? Не расцветут ли тюльпапы в степи? Не будут ли покачиваться ковыльные султаны, похожие на белые перья филинов? Не запоют ли соловьи в тугайных рощах? Не послышится ли в озерах перекличка лебедей? Не засвистит ли табунщик в степи?.. Вот и мы соединимся тогда, и свидетелями нашей любви будут темное небо и смеющиеся звезды, березовый лесок и степная трава… Никто не узнает в этой юрте из ночных небес, что мы воедино слили наши души и наши тела…

— Почему ты, Батес, так говоришь? Какое нам дело до других?

— Буркут, Бокежан! Воровства не может быть в настоящей любви. Любовь рождается в тайне, а потом о ней должны узнать все.

— Значит, по-твоему, надо идти в загс?

— Ты меня плохо понял. Свидетельство загса — это бумага. Но никакие бумаги, никакие мусульманские обряды не могут разъединить любящие сердца…

— Но о чем ты тогда говоришь, Батес?

— Мы с тобой рождены в Тургае. И пусть родная Тургайская степь будет свидетелем нашей любви.

Я так до конца и не мог понять Батес. Она упорно говорила о Тургае, а я пытался сорвать одеяло, в которое она была укутана.

— Бокежан! — сопротивлялась Батес. — Нельзя применять силу!.. Ты знай, что и я не такая уж слабая и сумею защитить свою честь.

Пока мы так спорили, за полог вбежала Какен.

— Плохой прием ты оказываешь джигиту, Батес! А с каким нетерпением его ждала. Ты что, опять хочешь быть мальчиком? Брось это ненужное сопротивление. Покорись судьбе!.. Колебаться дальше не надо. Какому джигиту может понравиться эта нерешительность?

И, выпалив эту раздраженную скороговорку, Какен удалилась восвояси.

Притихшие, мы молча лежали рядом. Тут кто-то открыл наружные ставни, и в комнату проник утренний свет.

— Запомни мои слова, Бокен! — нарушила молчание Батес. — Весной, во время твоих каникул, проводят Какен в аул ее жениха. Приезжай на свадьбу. И все будет так, как я сказала.

Но я тем не менее обиделся. Мне не хотелось заниматься философией. Я повернулся спиной к Батес. А она обняла меня, прижалась ко мне и тихонько спела одну из любимых в нашем краю песенок:

За усами юноша бережно глядит,

Густоусым, храбрым вырастет джигит.

Если ты и вправду, милый, полюбил,

Ты б меня на крыльях полетать пустил.

Я и раньше слышал эту мелодию и эти слова, но только теперь мне открылся их смысл. Я обнял Батес и крепко поцеловал ее. Внезапно послышался голос Текебая. Я скорее переметнулся на свое место, разбудил уснувшую Какен и стал одеваться.

— Э, да ты уже встал! — удивился Текебай. — Сейчас едем — жеребца я запряг. Чай пить будем дома. Отец, думаю, давно нас поджидает.

Мы выехали. Погруженный