Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

бездорожье он домчал нас прямо к отарам близ аула Мамбета. Сквозь ветер мы услышали лай собак, почуявших чужих, а в этом лае я сразу различил громкий заливистый визг черной суки Кикыма.

Нет, темно-серый аргамак не подвел нас. Я уже раскаивался в том, что так недавно ругал его…

Тем временем Кайракбай придержал аргамака.

— Это какой аул?

— Аул Мамбета.

— Как ты только узнал? — радостно воскликнул Текебай.

— Так лает только черная сука Кикыма.

— Узнал, значит! — добавил Текебай. — Да и как не узнать, если он не раз встречал эту суку.

— Тогда заворачивай темно-серого! — неожиданно решил Такебай.

— Куда? Ведь буран, ночь.

— Заворачивай в свой аул. Теперь аргамак найдет его с закрытыми глазами.

— А чем, спрашивается, плох этот аул. И мы продрогли и лошадь устала. Ведь за нами никто не гонится, да и мы не торопимся.

— Довольно разговаривать, заворачивай! — рассердился Текебай.

Кайракбай даже оробел и уже собрался ехать дальше, но я перехватил у него вожжи, и лошадь стала.

— Нет, Текебай, ты злой, очень злой человек. Зачем нам бежать отсюда? Не жалеешь меня, пожалел бы хоть лошадь, собака! Нашего хорошего темно-серого, который нас благополучно довез в непогоду из такой дали. И не трогай вожжи. Иначе я тебя изобью! Изобью до крови.

— Пропади оно пропадом, опять скандалят! — раздражился Кайракбай. — Нет, не зря говорится:

Дети того, кого проклял аллах,

Ссорятся даже и пустынных снегах.

Вот так и вы. И в степи ругаетесь и возле аула. Что только случилось с вами?

Я принял на свой счет слова Кайракбая и велел ему подъехать к дому Мамбета:

— А если не хочешь, я здесь выйду. И поезжайте, куда хотите!

Текебай подчинился, и мы очень скоро остановили сани во дворе Мамбета. Черная сука, заливисто лая, провожала нас до самых ворот. И только когда я выбрался из саней и, распахнув волчью шубу, стал отряхивать снег, она узнала меня и, ласкаясь, пыталась положить мне на плечи лапы. Хорошая примета!

Ставни на окнах деревянного дома Мамбета были закрыты, и только сквозь щели тускло светился огонек лампы, зажженный, как я подумал, в неурочное время.

Перед самым домом Мамбета пристроен небольшой загон для скота. Я хотел открыть дверь загона, но она была, по-видимому, на крючке: верный признак, что сам хозяин отсутствовал. Я только порадовался в душе этой догадке, но одновременно забеспокоился: а вдруг тут черная старуха, верная, как черный замок.

Кайракбай постучал в дверь.

— Кто это? — послышался женский голос, и я сразу узнал Жанию.

Дверь скоро распахнулась, и перед нами появилась Жания, а пока мы с ней здоровались, в глубине комнаты показалась Какен. Показалась и тут же исчезла.

— Батес!.. Проснись!.. Буркут приехал!.. — слышали мы ее взволнованный голос.

И я немедленно ринулся за ней, не дожидаясь Кайракбая и Текебая. Батес спросонья села на тахту и никак не могла понять, в чем дело. Какен растормошила ее:

— Да проснись же ты, наконец. Видишь — Буркут здесь.

Тут она узнала меня и, широко открыв глаза, бросилась мне на шею.

Какой она была тоненькой, маленькой! Мне она приходилась как раз до плеча.

Я еще не сбросил своей заиндевевшей шубы. И только здесь, в доме, я почувствовал, что изрядно промерз за дорогу. Меня уже знобило, я дрожал. Но тепло Батес словно растапливало холод, и легонькое ее платьице показалось мне жарче волчьей шубы.

А когда она коснулась моих щек своими, я сам стал таять как лед, к которому приложили раскаленное железо. Капли пота выступили на моем теле.

Долго бы мы стояли так, если бы вдруг не появилась Калиса.

— Хватит вам, довольно!

Я разнял руки, но Батес не отпускала меня.

— Крепко же ты соскучилась, Еркежан, по брату! — пристыдила ее Калиса. — Здесь же посторонние люди, где твоя совесть?

Тут Батес, наконец, очнулась и смутилась, увидев Кайракбая с Текебаем. Она тихонько прошла к своей постели и задернула полог.

Я взглянул на стенные часы — время приближалось к пяти. Скоро должен забрезжить рассвет.

Калиса, расспросив нас, как положено, о нашем бытье и здоровье домашних, сказала:

— Когда разлаялась черная сука, я сразу догадалась, что это вы едете. Мы уже слышали о ваших сборах. Но никак не предполагали, что это будет именно сегодня. Вон какой буран разыгрался. Да и Молда-ага с женеше еще не вернулись…

Кайракбай коротко рассказал, как мы доехали.

— Вы у нас, понятно, остаетесь ночевать? — спросила Калиса.

— Куда ж нам сейчас ехать? И мы продрогли и лошадь устала…

Эти мои слова не понравились Текебаю. Однако он промолчал.

— Тогда давайте отдыхать, а утром поедете. Хорошо? — спросила Калиса.

— Хорошо, — согласился Кайракбай. — Вели приготовить постели. Только мне стели в своем доме.

— А почему не здесь?

— Там мне удобнее.

Текебай снова промолчал. Мы вышли во двор, выпрягли лошадь. Буран начинал стихать. Тучи разомкнулись, и полная луна плыла в их проеме.

На пороге появилась Калиса в стеганом халате. Она сообщила, что постель готова.

— Я тоже лягу не здесь, а в вашем доме, — подал голос Текебай.

— Как хотите, — многозначительно ответила Калиса. — У нас, так у нас. Лампа горит. Вот и идите на огонек. А я провожу Буркута.

— Слушай, твоя сука не покусает нас? — пошутил Кайракбай.

— С каких это пор ты стал бояться собак. Постарел, что ли? — не осталась в долгу Калиса.

Текебай и Кайракбай отправились к Кикыму, а я еще продолжал стоять у дома Мамбета, возле загона для жеребят. Калиса усмехнулась приглашая меня в комнаты:

— Тогда в любви джигиту повезет,

Когда женге встречает у ворот…

— Удачное ты выбрал время, Буркут. Я тебя понимаю. Ты хочешь сейчас зайти за порог и посмотреть на младшую сестру моего мужа. Ах, не я ли ее берегла, как ангела, как мед… А ты и обычаев не желаешь придерживаться?

— Я тебя готов отблагодарить, Калиса. Что ты выберешь, то и твое.

— Ты приехал неожиданно. Я ведь и не знаю, что ты захватил с собою в дорогу.

— Вот золотые часы, Калиса. Бери!

— И это ты считаешь ценой младшей сестры моего мужа?

— Хочешь в придачу золотое кольцо?.

— Ты знаешь, Буркут, что у казахов священные числа три и девять. Дополни пока до трех. А потом посмотрим…

— Даю еще шелковый платок!

— Ну и хорошо! Достаточно! — И, принимая подарки, Калиса добавила: — Ты меня, Буркут, не ругай, что я тебя обобрала. Это ведь не я сочинила песню:

Шапки нет и