Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Кольцо из серебра.

Эти песенки были сочинены как будто про меня.

К луке дедовского седла, еще по приказу бабушки, мастер прикрепил два серебряных кольца. Одно предназначалось для беркута, другое — для ястреба. Кольца легко снимались и надевались. Первое кольцо отец спрятал до зимы: летом с беркутом охотятся редко. Второе кольцо осталось на луке. Оно и теперь светилось прозрачным камнем, вделанным в металл, так же, как много лет назад, когда и дед и бабушка были совсем молодыми.

Нравилась мне и наша ловчая птица. Можно сказать, всем ястребам ястреб. Перья на его крыльях и хвосте еще не успели отрасти после весенней линьки и отливали красивыми голубовато-сизыми оттенками. Но это не мешало ему стремительно сшибать утку и гуся. Он был хорошо натренирован и мог брать на лету двух-трех уток разом. Только дрофы с трудом давались ему. На земле с ними ястреб не справлялся. Хитрые птицы умели ослеплять хищника своим пометом. Поэтому дроф надо было вначале спугнуть и заставить взлететь. На лету ястреб мог вцепиться и в эту птицу, и с тяжелой ношей камнем падал на траву. Если охотник не поспешал к ястребу на помощь, хищной птице приходилось туго: на выручку дрофе прилетала чуть ли не вся стая. Дрофы набрасывались на ястреба и избивали его крыльями. Только очень опытный хищник знал, как тут можно обороняться: он норовил спрятаться под широкое крыло пойманной им дрофы. И уж тут не ястребу, а дрофе надо было отбиваться: ей доставались все удары своих спасителей, предназначенные хищнику.

…Я представлял себе все эти забавные картинки, когда мы с Кайракбаем выехали на охоту, а точнее сказать — к аулу Мамбета. Я прежде всего помнил наш договор с Калисой и стремился к Батес. Но мне хотелось и поохотиться, хотя бы для того, чтобы покрасоваться перед невестой в своем пышном наряде, похвастать убитой дичью. Если бы она увидела, как с моего седла свешиваются утки, гуси, дрофы!

И мы, действительно, начали с Кайракбаем по пути в аул охотиться на дроф.

Но тут меня поджидала негаданная беда.

Мы приметили дрофиное стадо, и Кайракбай послал меня вперед — спугнуть птиц. Но я не напугал птиц, а птица, спрятавшаяся в густом ковыле, напугала и меня и лошадь. Дрофа, отбившаяся от своих и не замеченная нами, оказалась чуть ли не под копытами моего коня. Она шумно захлопала крыльями и побежала, спасаясь. Перепуганный конь встал на дыбы. Я в одно мгновение вывалился из седла. Разгоряченный иноходец упал на ковыль и, взбрыкивая ногами, катался по земле. Что сталось с дорогим седлом, с чудесной сбруей! Пока подъехал Кайракбай на своем вороном, мой конь продолжал беситься и вдруг помчался на полном скаку. Догнать его было невозможно. Кайракбай растерялся. Он выпустил из рук ястреба, и тот с клекотом взмыл в небо, не обращая внимания на дроф. Наше волнение подействовало на него. А дрофы? Они словно злорадствовали над нами, и, собравшись в стаю, исчезли вдали.

У Кайракбая был растерянный грустный вид. Да и у меня, должно быть, тоже.

— Что ж мы теперь будем делать? — спросил он меня.

Дорога, выбранная нами, вела в аул Мамбета. Я предложил сперва Кайракбаю подождать меня с лошадьми в яру, а я тем временем никем не замеченный побываю в ауле.

Но потом я передумал и попросил у Кайракбая его вороного.

— Ты, Кайракбай, возьми себе еще лошадь где-нибудь поблизости и с моим разбитым седлом и сбруей возвращайся домой. Отец очень огорчится и разгневается. Мне сейчас не хочется ему на глаза попадаться. Я задержусь, пожалуй. Поживу в каком-нибудь ауле.

Кайракбай согласился со мной. В стороне от дороги мы нашли небольшой аул, там нам дали лошадь, и Кайракбай отправился к отцу, а я продолжал путь.

В назначенный срок я встретил Калису там, где мы условились.

До чего же быстро передаются вести по степному узункулаку. В ауле Мамбета знали во всех подробностях, как я упал с рыжего иноходца. Хорошо известно было там и о моих столкновениях с Жуманом. И если еще несколько дней назад Мамбет и Каракыз опасались, что я могу похитить Батес и даже колебались — уезжать ли им в гости, то после случая с конем успокоились. Они решили, что теперь я не скоро появлюсь в их ауле.

— Очень опечалена твоя Акбота, волновалась за тебя, не сильно ли ушибся, — вполголоса рассказывала Калиса. — После того, что случилось в прошлый раз, она не хотела пускать тебя в свой дом, боялась огласки. А теперь говорит: «Бокен верит мне, а я — ему. Пусть, если хочет, приходит. Но скрытно, чтобы люди не догадались». Беспокойное и робкое сердце у твоей Батес. Ну, давай укроемся одним чапаном и пойдем быстрее. Токал сказала, что дверь запирать не будет. Родная мать понимает дочку. Бедная, она так рада, что хоть Батес нашла равного себе, полюбила. Она душу за тебя отдаст, понимаешь? И больше всего ей хочется, чтобы вы уехали отсюда, уехали вдвоем, держа друг друга за руки.

Я спросил у Калисы, знают ли в семье Батес о нашей клятве.

— Думаю, нет, не знают, — отвечала она. — Иначе я заметила бы по мрачному лицу Молда-аги. А он ничего, веселый!..

Калиса замолчала и пошла быстрее.

— Торопись, торопись! Нельзя терять времени.

Дверь дома Мамбета была открытой. Я скользнул в темень и сразу же очутился рядом со своей невестой…

…Я не увидел начала рассвета, я скорее услышал, что он близок: где-то на краю аула задвигались, замычали коровы, прокукарекал петух.

— Тебе пора, Бокежан. Иди, пока совсем не рассвело, — нежно шепнула Батес.

— Значит, нам осталось ждать одну неделю? Как мы договорились. Так, Акбота?

Она тихо произнесла одно слово:

— Да.

— И ты придешь, когда я тебя позову? Придешь в волостное управление?

— Мы же дали друг другу руки, Бокен. Не веришь, — вот тебе моя рука.

Крепко целуя Батес, я пожал ее теплую руку.

Уже занималась заря, когда я возвращался к яру, где оставил вороного. Аул был пустынным, только коровы выходили на пастбище. Я оглянулся вокруг. Кажется, никто за мной не следил.

Я совсем было успокоился. Но, приближаясь к яру, вздрогнул: в зарослях таволги чернел незнакомый силуэт: вороной и не вороной, конь и не конь. Я подошел вплотную и не поверил своим глазам. Боже мой, что случилось! Что произошло в эту ночь!..

Мой недруг выстриг вороному и хвост и гриву. Конь перестал походить на коня. Он был голеньким,