Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

и не дала Буркуту согласия, но в душе твердо решила выполнить его просьбу. Пусть за свою такую короткую жизнь я видела меньше, чем Буркут, меньше его испытала горького и трудного, но мир моих чувств, моих дум — он такой же большой и сложный. Иногда мне казалось, что мы похожи на один чекмень, только он верх, а я подкладка. Буркут хорошо описал себя самого, верно и интересно. Многое он рассказал и обо мне, но разве он мог заметить все сокровенное? Почему же не попытаться мне раскрыть свои секреты и отдать их на суд людям? Как говорит Буркут на первой странице своей тетради: «Кто знает, придет время и эти записи кому-нибудь пригодятся».

С такой мыслью, начиная с сегодняшнего дня, я тоже стала делать записи в этой большой тетради. Подражая Буркуту, я написала предисловие, дав ему название «Беташар»…

ЕРКЕЖАН

Я думаю, нет на свете такого человека, который бы с детских лет, с того самого дня, когда он впервые стал задумываться над окружающим, мыслить, не ощущал бы, пусть смутно, неосознанно, природу своего пола. Это ощущение знакомо не только людям, но и животным. Как рано просыпается у животных инстинкт, хорошо знаем мы, жители скотоводческих аулов, проводящих дни среди отар и табунов. Позднее, уже читая школьные учебники естествознания, я поняла, что не только животные, но и весь живой мир, даже растения, считающиеся неодушевленными, оказывается, очень тонко ощущают природу пола!..

Я говорю об этом потому, что детство мое сложилось не так уж просто. Даже когда во мне проснулась девочка с ее врожденной стыдливостью, я в душевной простоте продолжала считать себя мальчишкой, да и многие близкие так называли меня. У меня тогда и имя было мальчишеское — Еркежан… Но природа брала свое. Меня тянуло к шитью и куклам даже в те дни, когда вместе с мальчишками, не отделяя себя от них, я играла в асык — бараньи бабки. Уже пришла пора называть меня маленькой хозяйкой очага, а я в семье занимала положение мальчика.

В том, что так произошло, я нисколько не была виновата. Тут сказались жестокие обычаи казахского аула. И рассказы старших и первые мои наблюдения помогли мне понять, что казахи пренебрежительно относятся к девочкам, которые в будущем не могут быть помощниками и опорой родителей. Девочка с детских лет обречена на продажу. Ее стоимость — калым. Кто больше за нее заплатит — тому она и будет принадлежать. Поэтому с одинаковым презрением на нее смотрят и те, кто продает, и те, кто покупает. Кому какое дело до ее души, ее характера? Она равноценна скоту или имуществу, и хозяин волен обходиться с ней так, как ему заблагорассудится.

Грустный пример всегда перед моими глазами — судьба родной матери — Жании. С той поры, как я себя помню, мой отец — Мамбет был с нею жесток и несправедлив. И если бы она хоть в чем-нибудь провинилась! Она была чиста перед мужем, перед семьей. Рабыня хозяина дома, она работала так, что у нее в руках все горело. И ничего не получала взамен. В доме ее окружало изобилие и богатство, но сама она не носила красивой одежды, не садилась есть со всеми вместе. Платьем своим она не отличалась от жены бедняка, а питалась объедками, оставшимися после нас. Помню, ей было немногим больше двадцати пяти лет, но я не видела и не слышала, чтобы она участвовала в праздниках или гуляниях в нашем или соседнем ауле!..

В жизни ей не привелось увидеть ничего светлого. Она мне мало о чем рассказывала, но от других людей я узнала, каким тяжелым был ее путь. Дочь бедняка, она попала в семью моего отца, потому что его старшая жена — байбише — не могла рожать. Отец заплатил за нее калым, чтобы в доме были наследники. Отец, важный Мамбет-хожа даже не поехал сам за новой своей четырнадцатилетней невестой, а поручил привезти ее байбише Каракыз. Она сразу очутилась в жестоких руках отца и старшей его жены. Жизнь ее в нашем доме сложилась по пословице: если сядет — бей палкой по голове, а встанет — по ногам. Работа и пинки — день и ночь, день и ночь.

Безропотно переносила она унижения. Никто не слышал, чтобы она повышала голос. Она никому не жаловалась на свою судьбу. Даже тайком не позволяла себе плохо отзываться о муже или, как говорили в ауле, бросать сор ему в глаза.

В памяти у меня один тяжелый рассказ.

— Твоя мама, — шептала мне одна старушка, — родила первого ребенка, когда ей было пятнадцать лет. Это был мальчик. Бесплодная байбише в страхе, что муж окончательно отвернется от нее, пошла на преступление. Она подкупила одного юродивого, жившего неподалеку от нашего аула. И он, будто бы нечаянно, уронил мальчика в котел с кипящим куртом.

…У меня было несколько старших братьев и сестер, но братья обычно умирали младенцами. Девятнадцати лет мать родила Какен, двадцати лет — меня. Я была грудным ребенком, когда меня отобрала к себе байбише, и долго я считала ее своей родной матерью.

Но как же все-таки произошло, что меня называли Еркежаном и почему я с детской доверчивостью считала себя мальчиком?

— Бедный ты мой ребенок, — отвечала мне одна добрая старушка, — разве ты не знаешь аульных обычаев? Ведь девочка рождается для чужого дома. Станет она взрослой — ее отдадут за скот. И все. И нет дочери в доме. Поэтому и маленькой они не хотят считать ее своей. Если у человека несколько дочерей и нет сына, то на твой вопрос «есть ли у тебя ребенок?», он решительно ответит: «нет!» А если у него несколько дочерей и только один сын, то на этот же вопрос он ответит: «один-единственный!»

— Так-то оно так, — грустно проговорила я, — но тогда какой же смысл в том, что девочку называют мальчиком?

— Обманывают себя, хоть на время хотят потешиться…

Вот откуда и начинается история моего мальчишества. Байбише меня приучила носить мальчишескую одежду с малых лет. Мне внушали, что я единственный сын. Костюмы мне шили самые нарядные, но никогда не давали носить украшений из золота, серебра и драгоценных камней, обычных в богатых семьях. Избалованных аульных мальчишек можно было узнать издалека по чубу на лбу и хохолку волос на макушке. Ну, а меня не только летом, но и в зимние месяцы выбривали наголо. Вероятно, я понимала не совсем искреннее отношение ко