Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

мне, какой-то обман. Меня баловали, мною и играли. Поэтому я росла и капризной и чересчур чувствительной. Маленькая заноза мне казалась острой стрелой; слегка оцарапают меня — я начинаю реветь так, будто меня режут ножом; стригут мне ногти — я кричу, словно мне рубят пальцы; ну, а бритье головы всегда представлялось мне самою страшной пыткой, и если бы не сильные руки байбише Каракыз, прижимавшие мою голову к своей груди, я бы никогда не позволила прикоснуться бритве к моему лбу. Но все равно, я так била ногами и вертелась, что даже самый опытный парикмахер не мог обойтись без многочисленных порезов.

Каракыз по-своему внимательно следила за мной. Она близко не подпускала ко мне девочек-сверстниц и всякий раз напоминала мне: «Не подходи к ним, Еркежан, наберешься от них разного вздора».

А ведь у мальчиков и девочек свои привязанности, свои слова. Мальчишки в старом ауле, особенно баловни-мальчишки, привыкали к самой грубой ругани, и это не считалось зазорным. Но девочки, по обычаю, не должны были произносить не только ругательных, но и просто невежливых, непочтительных слов. Редкостным исключением была байбише Каракыз. Лишенная чувства стыдливости, она совершенно спокойно произносила на людях самые отборные ругательства и к тому же делала это с какой-то особой мужской лихостью.

То ли она хотела передать мне эту свою привычку, то ли ей, настойчиво продолжающей свою игру, казалось важным подчеркнуть мой мальчишеский характер. Так или иначе, но едва я стала говорить, как меня стали приучать сквернословить на каждом шагу. Мне было невдомек, что это стыдно, и я послушно ругала каждого, на кого мне показывали пальцем. Байбише Каракыз с особенным удовольствием натравливала меня на мою родную мать — Жанию. И зачем я так оскорбительно ругала ее? В чем она была виновата передо мной? У нее была чистая совесть и горькая жизнь. Как я ни ругала ее, она обычно даже не подавала вида, что грубые мои слова причиняют ей боль. Или она настолько свыклась со сквернословием, что даже не принимала близко к сердцу слова ребенка, рожденного ею.

Байбише Каракыз не останавливалась на этом. Она приучила меня замахиваться на мать кулаками. Это была игра в драку. Жестокая игра, потому что и отец и Каракыз частенько били мать. Отец был по-своему образованным человеком, но к матери он относился безжалостно и грубо…

А жизнь шла своим чередом. И, понятно, меня нельзя было отгородить от моих сверстников, говоривших мне прямо в лицо о том, что я совсем не мальчик, и о том, кто моя настоящая мать. Детские насмешки первое время доводили меня до слез. Я думала, меня обманывают, зло подшучивают надо мной. Но мало-помалу сознание мое начинало проясняться. Я стала замечать, что действительно похожа на Жанию и лицом и походкой. Особенно лицом. Как шутили в ауле, я будто бы выпала у нее изо рта. И у Жании и у меня были одинаковые черные родинки на правой щеке возле глаза. И когда я окончательно убедилась в том, что Жания моя мама, я стала ей помогать, заступалась за нее, не позволяла ее бить ни отцу, ни Каракыз.

Когда мне исполнилось семь лет, мама моя родила мальчика. Назвали его Сеилом. С этих пор отец не только перестал бить мать, но и не ругал ее больше. Смягчилась байбише Каракыз. Порой, по старой привычке, она покрикивала на токал, но рукам воли не давала.

С этими событиями совпал конец моего мальчишества. Ох, как мне мешала в последнее время эта выдуманная взрослыми игра. Я стала чуждаться и своих сверстниц и не присоединялась к играющим в бабки мальчишкам…

Все чаще и чаще стала я задумываться о школе.

В нашем ауле осенью девятьсот восемнадцатого года открылась казахская школа. Отец мой был одним из тех, кто больше всех заботился о ней. Во время восстания тысяча девятьсот шестнадцатого — тысяча девятьсот семнадцатого годов он был в рядах врагов Амангельды, но как только в нашем краю установилась Советская власть, он вернулся в аул и занялся школьными делами. Первое время он даже давал уроки, но уже на следующий год занялся дома хозяйством. Один из самых грамотных людей аула, он выписывал журналы — «Красный Казахстан», «Равенство женщин», «Звезда», газету «Трудовой казах» и некоторые другие. Все свое свободное время он проводил за чтением.

Старшей моей сестре Какен отец не позволил переступить порог школы, а меня он сам привел туда за руку. И его очень радовало, что я с первых дней начала хорошо учиться.

Позднее он говорил мне:

— Если дело и дальше пойдет так, ты у меня высоко подымешься. Я сначала тебя пошлю учиться в Тургай, а после и в Оренбург!

Во всех классах я шла впереди сверстников. Заведующий школой Балкаш хвалил меня и прочил мне хорошее будущее:

— Только бы ее никто не сглазил, только бы здоровой была. Закончит она на будущий год четвертый класс и я ее сам отвезу в опытно-показательную школу. За два года она, как на байге, доскачет до института.

Может быть, все и вышло бы, как расписывал Балкаш, но на моем пути неожиданно стала преграда. И преградой этой оказался Буркут.

Однажды байбише Каракыз сказала:

— В наши края вернулись с берегов Сырдарьи добрые наши родичи. Надо их навестить, повезти им подарки…

К родственникам должна была ехать и я.

Но в то время я уже потеряла вкус к путешествиям и бывала в гостях без всякой охоты. Едва я заикнулась о своем нежелании ехать, как байбише резко меня оборвала. Спорить с ней было бесполезно, и скоро мы тронулись в путь. Дорогой Каракыз подробно рассказала мне о каждом из этих наших родственников.

— Когда они откочевали отсюда на Сырдарью, сын их Буркут был еще маленьким. Но и тогда он был первый в ауле озорник. Интересно, по-прежнему ли он такой или немного остепенился? Ведь он на три года старше нашей Батес. Беда, если он остался таким, как раньше… — тут в глазах Каракыз появилась тревога и она замолчала на несколько минут. — Бывало приедешь прежде к ним в гости или они приедут к нам, так нет никакого покоя от Буркута, всем надоест своими шалостями.

— Твоя правда, — присоединился Кикым, — много я повидал озорных ребят, но такого сорванца не встречал ни разу…

И добрых слов он не поймет.

Его и палка не проймет.

— Эта пословица словно для него сочинена. Слишком избаловали его родители, — продолжал Кикым, —