Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

— Что же все-таки предлагает твой дядя Сасык?

— Он считает, что Буркута надо отправить в Оренбург учиться. Повезти юношу должен Жакыпбек… Буркут, говорят, очень доволен. Но он приедет к вам просить, чтобы вы отпустили с ним и Батес. Дядя пообещал ему заехать к вам.

Отцу, видимо, не все было понятно, и он попросил Жумана рассказать подробнее.

— Жакыпбек пообещал Буркуту устроить его жизнь. Но Жакыпбек не хочет ссориться и с нашим Сасыком. Теперь все зависит от вас. Вы поняли? Вам самим надо постараться удержать Батес дома. Пусть Буркут едет один в Оренбург. Но дядя Сасык просит вас не восстанавливать против себя упрямого юношу. Однако он надеется, что вы сумеете уговорить дочь отказаться от поездки с Буркутом. Лучше всего будет, если вину на себя возьмет Батес.

— Да как же она возьмет вину на себя? — возмутился отец. — Она же еще девочка. Но и мне ее уговорить нелегко. Кто, скажи, может это сделать?

Собеседники на некоторое время умолкли. Первым нарушил молчание Жуман.

— Я придумаю выход, Маке. Всем известно, какой крутой характер у Кубы-еке. Вот и надо, чтобы он взял вину на себя. Он сделает так, как мы хотим. И с удовольствием сделает. Вы же его знаете лучше меня. Жакыпбек и Буркут непременно сюда заедут по пути в Оренбург. Об этом мы будем знать заранее. В день их приезда Куба-еке возьмет к себе в дом Батес и будет держать ее взаперти. Пускай Жакыпбек прикинется, что хочет ее увезти. Да и ты сделаешь вид, что не препятствуешь этому. А Куба-еке будет упрямо стоять на своем, угрожая вдобавок ножом. С ним не справится никто, он останется самим собою, ничего от него не убавится. И милиция ничего не сделает — ведь Батес еще не взрослая.

— Да, кажется, выход найден, — произнес отец, — об остальном надо посоветоваться с Куба-еке.

Они поднялись и, не заходя в дом, отправились в сторону аула.

Я не сразу испытала тяжелое чувство, невольно подслушав этот разговор. Вначале он мне показался просто забавным. Весь горький смысл этого заговора я поняла, когда отец и Жуман исчезли в темноте. Я знала о том, что Буркут едет учиться и незаметно для других попросила его взять меня с собой. Буркут с радостью согласился. Разве могла прийти в наши бедные головы мысль о том, что перед нами встанут такие преграды. И разрушить эти преграды не так-то легко. А всего труднее справиться с Куба-еке…

Куба-еке — старший брат отца. Это удивительно упрямый человек. Особенно ненавидел он женщин. К нему осмеливались входить только аульные старухи и пользующиеся уважением байбише. А если в доме, где он гостил, ненароком появлялась какая-нибудь молодая женщина, он сразу же уходил, невзирая на угощение, приготовленное для него. Преданный до фанатизма мусульманской вере, он считал святой каждую букву шариата и не подвергал сомнению слова пророка Мухаммеда, что «Девочка, достигнув девяти лет, становится совершеннолетней». Именно поэтому он не разрешал приближаться к себе и девятилетним девочкам. Его ненависть к женщинам была настолько безграничной, что он даже свою единственную дочь ни разу не приласкал, ни разу не понюхал по обычаю ее лобик. Тринадцатилетней он отдал ее замуж, никогда не ездил к ней сам и ей не разрешал приезжать в отчий дом.

За свою изуверскую нелюбовь к девочкам он был однажды жестоко избит. Лет пятнадцать-двадцать тому назад Куба-еке откочевал к родственникам своей жены в местность Ара-карачай и стал там муллой. Возвращаясь как-то вечером домой верхом, он встретил нескольких маленьких девочек, собиравших ягоды в овраге на окраине леса. Недолго думая, Куба-еке сотворил молитву и камчою стал их избивать. Девочки, плача от боли и страха, узнали в этом жестоком человеке нового аульного муллу.

— Зачем ты бьешь нас, Куба-еке? — кричали они.

— Япырай, этим бесенятам известно даже мое имя! — воскликнул Куба-еке и еще ожесточеннее стал хлестать девочек.

Поблизости оказались косари. Они сбежались на крик детей.

— Ты что это делаешь?

— Весь овраг, весь лес переполнены чертями! — отвечал Куба-еке. — Разве не видят ваши глаза?..

— Где эти черти? — недоумевали косари.

— А вот! — и, взмахнув камчой, он снова ринулся на детей.

Тогда косари стащили Куба-еке с лошади и со словами — вот тебе черти! — избили его самого.

После расправы с детьми Куба-еке не мог оставаться в Ара-карачае. Да и родственники отреклись от него. Куба-еке вернулся в родной аул. В последние годы его единственным занятием было свершение обряда обрезания.

Правда, в отсталом невежественном ауле некоторые считали Куба-еке ученым, но я, приглядевшись к нему, убедилась, что он был темным человеком да и Корана не знал толком. Хотя он и мог с грехом пополам читать, но подписаться был не в состоянии. Как я уже говорила, религиозен он был беспредельно: все свое свободное время, а у него его было вдоволь, проводил на коврике для молитв — жайнамазе. Он не выпускал из рук четок, постоянно бормотал: «Субхан алла!» — «Слава тебе господи!», ни с кем не вел дружеских бесед и всегда сохранял недоступный, хмурый вид. Да и внешность его не располагала к себе: темное лицо, низко опущенные брови, опухшие веки больших черных глаз, маленький вздернутый нос, свисающие усы, расчесанная клиньями борода. Ко всему этому собеседников давил его мрачный тяжелый взгляд, взгляд быка, собравшегося бодаться. Однажды, когда я была еще маленькой и носила мальчишескую одежду, я подошла к Куба-еке. Он крикнул: «Прочь от меня, бесенок!» С той поры я боялась приближаться к нему… Его жена Сакпан была мягкая, добрая женщина, любящая детей. Но из страха перед мужем она только тогда зазывала меня к себе, когда Куба-еке не было дома. При нем же Сакпан словно не замечала меня. Так он давил своей угрюмой властью. Не могу до сих пор понять отчего, но мой отец тоже юлил куропаткой перед братом. Жестокого советчика избрал себе отец! Он никогда не перечил старшему брату.

В это недоброе время, когда я мучительно думала о своем будущем, в наш аул приехали Буркут и Жакыпбек. Я встретилась с Буркутом с глазу на глаз и раскрыла ему хитрые замыслы отца и Жумана, стремившихся не допустить моего отъезда в Оренбург.

— Да, мало у нас защитников, — с грустью говорил Буркут, — может быть, еще дядя поддержит…

Позднее Буркут передал мне, что отец в беседе с Жакыпбеком уклонился от прямого ответа и сказал, что все