Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Случилось так, что Жакыпбека, остановившегося в нашем доме, вместе с Буркутом позвал погостить один из баев соседнего аула. Стоило только им уехать, как в наш дом, опираясь на палку, пришел мрачный Куба-еке и прямо с порога начал кричать:

— Это верно, что ты надумал отпустить Батес учиться?

— Был такой разговор! — отвечал отец, отодвигаясь от Куба-еке: старший брат не раз бывало пробовал на нем крепость своей палки.

— Ты скажи мне, кто затеял это дело? — продолжал наступать Куба-еке.

— Да вот Жакыпбек сказал, что теперь девочкам можно учиться… и хотел взять ее с собой…

— Зачем он ее повезет?.. У Батес есть отец и мать! Они достаточно богаты, чтобы ей жилось хорошо. Вот тебе «сказал», вот тебе «Жакыпбек»! — и Куба-еке с размаху стукнул отца палкой по плечу. Он замахнулся еще раз, но тут один старик, до сих пор безучастно слушавший этот спор, решительно схватил его за руку.

— Пусти! — вырывался Куба-еке. — Сейчас он у меня получит! Все это беззаконие придумал ты сам!.. Жакыпбек, Жакыпбек!.. При чем тут Жакыпбек… Ведь он твою дочь собирается увезти неведомо куда… Кому ты доверяешь дочь?.. Будь она совершеннолетней, и то надо было поразмыслить… Неужели ты такой сильный, что тебе не страшно нарушить обычаи и отпустить Батес. Попробуй, попробуй.

В это время в дом вошла жена Куба-еке Сакпан.

— А, жена! — Куба-еке принял решение. — Отведи Батес в наш дом.

Послушная Сакпан устремилась было ко мне, но я спряталась за спину Каракыз.

— Отдай девочку Сакпан! — рявкнул Куба-еке.

— Иди, миленькая, иди! — прошептала Каракыз. — Иначе нам всем попадет…

Деваться было некуда, меня увели… Насмерть перепуганная, дрожащая, я хотела заплакать, но слез не было, я хотела кричать, но мне что-то сдавливало горло и я не могла подать голоса… Сакпан вытащила меня из дома, как голодная волчица выхватывает ягненка из пасущейся отары. Она так быстро поволокла меня за собой, что мои ноги, как говорится, не успевали касаться земли…

В ту ночь Сакпан положила меня спать рядом с собой. Опасаясь ли, что меня могут выкрасть, или здесь было так принято, но на ночь Сакпан крепко закрутила дверь изнутри веревкой. Для пущей безопасности она зажгла фонарь и прикрепила к месту в головах деревянной кровати. Сквозь полудрему я видела, как на жайнамазе истово молился Куба-еке.

Всю эту тревожную ночь я не могла сомкнуть глаз. То и дело слышался лай аульных собак. Может быть, они дрались между собой, может быть, схватились с прокравшимся в отару волком. Долго не стихали визг и рычанье. Всполошились овцы, замычали коровы, раздался рев верблюда. Проснулся Куба-еке, обеспокоенно закряхтел, но, не решившись выйти из дому, с постели покрикивал на бродившую по двору скотину.

Только на рассвете я с трудом заснула. Проснулась я от того, что кто-то склонился надо мной. Я вздрогнула, открыла глаза и увидела Сакпан.

— Люди идут, вставай, Батес!

— Кто идет?

— Жакыпбек…

Меня охватило волнение.

Вошел Куба-еке, еще более неприветливый и хмурый, чем всегда, сел на свой молитвенный коврик и, опустив глаза, начал перебирать четки. И вдруг в комнате появились Буркут и Жакыпбек. От волнения я не понимала, о чем говорили между собой Жакыпбек и Куба-еке. И только когда в разговор вступил Буркут, до меня дошел крик Куба-еке. Он грозил ножом и готов был пустить его в дело. Буркуту ничего не оставалось, как покинуть дом. Куба-еке с видом победителя говорил Жакыпбеку:

— Не будем теперь тратить попусту слова. Когда Батес станет совсем взрослой и разберется, где правая, где левая рука, — в ее воле выбирать себе путь. А сейчас она в наших руках.

Жакыпбек попрощался с Куба-еке и вышел.

Спустя несколько часов Буркут и он покинули наш аул. Мне разрешили возвратиться домой.

Я застала дома Сактагана. Он уже прощался с отцом и говорил ему уважительно и очень твердо:

— Это все Мамеке! Если не послушаешься меня, пеняй на себя. Имей в виду, я тебя могу измотать и дополнительным налогом.

— Мы же договорились теперь! — отец пробовал добродушно усмехнуться, но сквозь его усмешку отчетливо проступал страх.

Я узнала от матери подробности этого разговора — он имел прямое отношение к моей судьбе. В лице Сактагана я получила надежного защитника. Инспектор финотдела и представитель аульной бедноты разгадал планы отца, Куба-еке и свата Сасыка, расставивших силки и не пустивших меня на учебу. Сактаган решительно настаивал, чтобы я считалась невестой Буркута и обещал помочь нам пожениться ко времени моего совершеннолетия. Отец, как рассказала мне мать, сдался. Его не то чтобы убедил, а скорее напугал Сактаган.

Да, этот воинственный фининспектор, гроза аульных баев, умел держать свое слово. Навещая нас, он зорко следил — не вступает ли отец в сговор с Сасыком. И когда он однажды узнал, что в нашем доме Сасыку было оказано гостеприимство, обрушился на отца и что называется вымотал ему душу.

Скоро я поняла — Сактаган заботился не только обо мне, хотя ему и в самом деле хотелось помочь бесправной девочке; он стремился любыми путями подтачивать силу баев. Сасыку пришлось туго. Фининспектор так взял его за горло, что он, не сумев уплатить дополнительного налога, угодил чуть ли не на целую зиму в Тургайскую тюрьму, и часть его скота была конфискована.

Мне не давали продолжать учение и в аульной школе. Чего только не изобретала байбише Каракыз! Чтобы я ничем не походила на школьницу и скорее почувствовала себя взрослой девушкой на выданье, она усиленно занялась моими нарядами и прической. Велела удлинить мои платья до пят и сделать подолы с оборками. По ее настоянию мои камзолы были украшены драгоценными каменьями и серебряным шитьем. Появилась вышивка и на меховой шапочке, украшенной и без того пучком перьев филина. Бритва давно уже не прикасалась к моим волосам, они стали длинными и пышными, их можно было уже заплетать в две косы. Сперва я вплетала в косы яркие шелковые ленты, но байбише Каракыз находила их слишком дешевыми и заменила тяжелыми цепочками старинных монет, звеневших при каждом шаге. Мне прокололи мочки ушей и подвесили массивные серебряные серьги, напоминавшие маленькие стремена. И, наконец, для того, чтобы я выглядела более рослой, мне сшили остроносые сапоги на каблучках вершковой высоты.

Вот так из еркекшора, из девочки, притворяющейся мальчуганом, я за короткий срок превратилась в настоящую взрослую девушку. Куда уж мне в этом моем обличье было идти в школу и садиться за парту. Мне стыдно было показаться в таком наряде в школе. Но в