Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Сплетничали еще, что у Буркута есть ребенок от этой жены. Когда они поехали в аул, отец Буркута их не принял.

Рассказывали, будто Буркут ездил в командировку в какой-то аул. Там он украл дочь бая и увез ее с собой в город. Он заставлял ее есть свинину и пить водку. Девушка отказывалась, а он, пьяный, избивал ее до синяков. Наконец он отрезал ей косы, отобрал одежду и отправил обратно в аул.

Говорили также, что он собирается взять меня к себе в дом младшей женой — токал.

Всякие ходили россказни, много вздорного передавали о Буркуте, но я никогда этому не верила. Сплетни входили в одно мое ухо и выходили в другое. В дни наших встреч я ни разу не сказала Буркуту о том, что мне нашептывали в ауле. Мне не хотелось его огорчать. Я все больше и больше убеждалась, какой он честный, хороший. Он стал теперь разумнее. Он не мог быть таким плохим, как о нем говорили. Калиса мне тоже сказала однажды:

— Пусть болтают. Ты ведь прекрасно знаешь, что это ложь.

И вот теперь я держала в руках этот фотоальбом. Я вспомнила сплетни. Они снова вошли в мои уши и застряли там. Я бы рада была и сейчас им не верить, но уже не могла. Я разозлилась на Буркута, расстроилась, залилась слезами.

— Что с тобой, Бота? — испугался Сеил и стал меня утешать.

Я обняла братишку, и мы навзрыд плакали вдвоем.

Неизвестно, долго ли так мы просидели, но из этого горького оцепенения меня вывел громкий голос Кайназара:

— К нам едут непрошеные гости. Правду говорю, едут. И на телеге, и двое верховых. Быстро приближаются… Вот-вот будут здесь…

— Неужели Буркут? — внезапно мелькнула мысль. Но я уже успела и обидеться и разгневаться… Волнение сразу улетучилось, как жар раскаленного докрасна железа, когда его опускают в холодную воду. В это время в юрту вошла заплаканная Каракыз.

— Вставай-ка, милая моя, побыстрее! Одевайся!

Я торопливо одевалась, а байбише продолжала:

— Скачут какие-то всадники. Я думаю, это люди власти. Просто так они не приедут. Ох, Еркежан, беспокойное сейчас время. Как бы они не везли с собою беду. Боюсь, боюсь за тебя. Мы бы встретили их с почетом, как гостей, но вдруг они угрожают тебе… Не убивай, милая, несчастного отца, пожалей мать, пожалей меня. Не уезжай вместе с ними, будь благоразумной, светик. Не весели врагов, не печаль друзей. Особенно отца пожалей… А мы сами выдадим тебя замуж за того, кого ты сама назовешь…

Я оделась под причитания Каракыз и решительно сказала:

— Не плачь, не бойся, я никуда не поеду!

И байбише повторила мои слова входящему в юрту испуганному отцу:

— Не бойся! Наша Батес никуда не поедет!

— Знаешь, дитя мое, — прослезился отец, — сегодня все в твоей воле: ты можешь нас убить, можешь подарить нам жизнь!

За юртой раздался перезвон колес тарантаса и перестук лошадиных копыт. К нам вошли Буркут, Еркин и милиционер из волости. Должно быть, гнев затуманил мое сознание: я до сих пор не могу вспомнить, о чем говорили приезжие со мной и отцом. Хорошо знаю только одно. Я решительно сказала: пока вы здесь, я не вернусь в юрту. И, не владея собой, выбежала прочь, сама не знаю, как очутилась у Куба-еке. Кроме хозяина, там сидели Сакпан и Жуман. Вероятно, хитрый Жуман все уже успел разузнать и рассказал, зачем приехал Буркут в наш аул.

— А мы тут думаем: неужели ты можешь уехать, забыв о святой вере отцов и дедов?.. Как это хорошо, что ты с нами! — Сакпан совсем расстроилась. — Значит, ты не забыла… И вера не обижена, и мы довольны.

Куба-еке, бормоча: «Слава создателю», — удовлетворенно погладил бороду. Двинув бровями, он приказал Жуману:

— Разузнай быстренько, что там происходит. И предупреди их — в нашем доме их не ждут. Они переступят порог только через мой труп…

Жуман возвратился очень скоро.

Когда подвода уехала от юрты и не стало слышно конского топота и стука колес, я без сил упала на постель. Кто-то задернул полог над моей кроватью.

Не знаю, сколько прошло времени. Мои мысли были только о Буркуте. Все наши встречи — одна за другой — проходили в моей памяти так, как проходит степной дорогой большой караван. Но вот мне показалось, что наступил час, когда вдруг исчезла дорога. Узкая тропка уперлась в отвесные скалы, а за ними — пропасть. Стоит шевельнуться — и свалишься. Повернуть обратно тоже нельзя. Что же делать? «Не надо такой жизни», — зрело в моей душе. Как жить теперь? Здесь нет скалы, чтобы броситься с ее кручи, нет глубокой воды, чтобы утопиться, нет смертельного яда, не найдется и дерева, на котором можно было бы повеситься. Оставался нож — им так просто перерезать себе горло, да еще купол юрты — он вполне заменит дерево.

Чем больше я думала об этом, тем неизбежней казался печальный исход. Юрта-отау отца представлялась мне самой подходящей для этой цели. Она чаще всего пустует — отец вечно где-нибудь в пути, и дверь в отау обычно завязана только снаружи.

Огорченный и озабоченный чем-то, отец в то утро, молчаливый и хмурый, отправился верхом по своим делам. Днем я вошла в отау и увидела, что все помогает мне: вчера, в ветреную погоду, веревку от купола юрты — шанрака привязывали к полу, и теперь она, будто ожидая меня, покачивалась с готовой петлею. Был здесь и высокий стол: стоит только стать на него, накинуть петлю на шею, потом оттолкнуть стол — и конец!

Но днем могут войти люди. И я решила подождать темноты.

В эту ночь мне улыбнулась горькая моя удача: домашние легли спать в большой юрте, а едва прикрытая отау отца оставалась пустой. Скоро послышалось похрапывание. Одна я не смыкала глаз. Ветер, поднявшийся еще в сумерках, разгулялся к ночи, и кошма юрты вздрагивала и колыхалась. Ночь будто говорила мне: мало тебе темноты, так вот еще!.. Вскоре хлынул дождь, и вся степь зашумела. Мне, решившей умереть, сама природа пришла на помощь.

Я приподнялась и села на постели, вслушалась в храп домашних. В глубоком сне был и Сеил, устроившийся, как обычно, рядом со мною. Мне вдруг захотелось приласкать Сеила, понюхать его лобик. Но, чтобы не разбудить его, я не стала прощаться с братишкой… В