Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Каракыз, слышавшая в сумерках наше перешептывание, положила меня рядом с собой, хотя я обычно спала отдельно. Мало того, с другой стороны она постелила постель брату Сеилю. Словом, как мне подумалось, я попала в прочную западню. Сумеет ли теперь найти выход хитроумная Калиса.

Если бы старшие женщины не должны были похитить Какен, наверное, и дверь была бы привязана изнутри по приказу байбише.

Но вот уже была выкрадена и невеста, и я увидела в открытую дверь, как луна, проплывающая в пестрых облаках, посылала нам свои лучи.

И в эту самую минуту байбише сказала матери:

— Жанаш, привяжи за ними дверь!

— Да что там может случиться, какие враги нам помешают? — словно отмахнулась мать и не тронулась с места. Милая, чувствовала ли она, что я решилась сегодня встретиться с Буркутом?

Разве не говорят, что сон и пища — наши враги? Когда наступает их пора, они не спрашивают у нас разрешения…

Я все думала — придет или не придет Калиса и не заметила, как задремала. Неожиданно я проснулась от какого-то толчка у меня в ногах, чья-то холодная ладонь крепко сжимала под одеялом мою горячую ступню, будто предупреждая: молчи! А стоило мне приподнять голову с подушки, как кто-то осторожно тронул мою руку, словно давая понять: тише, сейчас идем! Я прислушалась: Каракыз похрапывала во сне, крепко спал Сеил, мерно дышала мать.

Калиса — это была она — бесшумно подняла меня на руки и крадучись, как кошка поймавшая мышь, вынесла из дому.

Уже пала роса и, должно быть, опускался туман, потому что вся степь была в сероватой мгле. Калиса опустила меня на землю и за руку повела за собой. Очень скоро из поля нашего зрения исчезли очертания построек и сливающиеся с землей темные силуэты верблюдов и коров. Мы шли далеко в сторону от аула.

— Теперь можно и отдохнуть, — сказала Калиса.

— Где мы находимся?

— Это берег оврага Тобылги. — Она меня посадила рядом, обняла и затянула вполголоса:

Идут недаром тучи к тебе, Баян-аул.

Потерпим мы немного, чтоб мир вокруг уснул.

Желанье двух влюбленных услышит наш аллах.

Он спрячет ясный месяц в плывущих облаках.

— В песне правда! — прошептала я, дрожа от холода и волнения.

— Теперь нечего бояться, девочка. — И Калиса, накинув на мои плечи свой чапан, прижала меня к груди.

— Анатай-ай, матушка моя родная, не забыть никогда мне твоей доброты.

— Все в твоей воле, Батес! Признаться, я старалась не только ради тебя и Буркута, но и для самой себя. Понимаешь? Ты спросишь — почему? Так вот, слушай. Я ведь не знала, что такое любовь жениха. И сама не любила никого и пошла за того, кто заплатил калым. Я не слышала слов любви, я даже не верила, что они существуют. Моей мечтой было увидеть настоящих влюбленных. И, кажется, мечта моя сбылась, Батес. И ты и Буркут любите друг друга по-настоящему…

— Верь мне, анатай-ай, это правда, — тихо произнесла я.

— Еркежан! — так меня и теперь называла Калиса, когда она волновалась, — если я тебя о чем-то спрошу, ты не обидишься ли?

— Не обижусь, нет…

— Что бы я тебя ни спросила?

— Что бы ты ни спросила.

— Дай мне руку тогда. И слушай. В старину говорили: дети вырастают в родительском доме, но об их поступках не знают родители. Твоя жизнь у меня на виду. Я убеждена, что ты как ангел — белее молока, прозрачней воды. И если это так — иди к Буркуту, иди! Но вдруг я ошибаюсь, избави тебя бог! Тогда ты убьешь и меня, и себя, и Буркута.

— Апажан-ай, сестра моя старшая, какую клятву тебе дать? — И я заплакала от обиды. — Чем мне поклясться?

— Только именем Буркута, если он разрешает.

— Пусть будет так!..

И я пошла навстречу своему счастью.

КЛЕВЕТА

Я не представляла теперь свою дальнейшую жизнь без Буркута и твердо решила ехать с ним в Оренбург. Калиса одобрила наш план уехать летом вместе на учебу.

— На свете не бывает так, чтобы девушка стала камнем для очага родительского дома, — говорила она. — Ты создана для чужой семьи… И правильно, что ты говоришь о школе. Уехать тебе без повода, просто так, труднее. Представь, что отец и мать согласились бы поневоле… Но если и бывает девушка, за которую не уплатили калым, то разве найдется жених, не раздающий подарки молодежи из аула невесты? Да и Абуталип, отец Буркута, разве пойдет на это? Своим упрямством он похож на саксаул, его не перегнуть в обратную сторону. Умрет, но не согласится на свадьбу! И здесь, в ауле, говорят — без свадьбы не отдадим. Значит, старшие заморочат голову и Буркуту и тебе!

Зачем вам нужен жесткий намордник? Скажи, что едешь учиться, — и все. Отец с матерью еще попытаются помешать. Не хватит своих сил — они обратятся к Куба-еке. Но ты уж не маленькая. Не соглашайся! Сейчас много девушек едет из аулов учиться. Ни родители, ни Куба-еке теперь не имеют прежней силы.

И я и Буркут договорились с Калисой, что она нам поможет. Незаметно от родителей я стала собираться в долгий путь. В эти же дни распространилась весть, что Буркута оскорбили — остригли лошадь, на которой он приезжал в наш аул. Напуганная, я пришла к Калисе, но она уже знала об этом и не подавала никаких признаков волнения. Выслушав мой торопливый и сбивчивый рассказ, она принялась меня успокаивать:

— И чего ты только беспокоишься? Все будет хорошо. Теперь тебе еще легче уехать из дому…

Я не совсем поняла Калису и попросила ее подробнее объяснить, в чем дело.

— Знаешь поговорку — кто борется открыто, у того и язык остер. Теперь Буркут никого не пожалеет. Он, говорят, поехал не домой, а в волостной совет. Он в дружбе с нашим волостным Еркином. Буркут ему расскажет правду, попросит в помощь милицию и возьмет тебя. Ты только не вздумай сопротивляться. Теперь, когда ты прошла через беташар, тебе нельзя, нехорошо оставаться в ауле.

Когда Калиса убедилась, что я приняла решение, она расцеловала меня в щеки.

— Ты уже готова, Батес?

— Готова!

— Тогда у меня к тебе есть одна просьба!

— Слушаю тебя, женге.

— Если все будет благополучно, Буркут приедет самое позднее послезавтра, а скорее всего завтра. И лучше, если меня в это время не будет дома.

— Я тебя не понимаю, женге…

— Ты ведь знаешь казахские