Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

как человек, перенесший тиф. И так ослабела, что ходила пошатываясь. Однажды я взглянула на себя в зеркало: как пожелтела, скулы выдались, щеки ввалились, белки глаз стали синеватыми, побелели, потрескались губы; шея стала тонкой, как тростинка, — и кажется, прикоснись кто-нибудь к ней и она сломается…

Может быть, я пролежала бы еще в постели, но старшие в нашем доме начали хмуриться. Вездесущая Калиса рассказала мне, что слух, пущенный Жуманом, дошел до отца, байбише Каракыз и матери. Все, понятно, представлялось преувеличенно. Дошло в наш аул и известие о жеребенке, которого Буркут собирался подарить Жуману, чтобы тот молчал. Во всех подробностях рассказывали и о том, как Буркут после ссоры с отцом пырнул ножом этого жеребенка.

Жуман теперь разозлился еще больше. Вместе со своей женой-сплетницей Бике стал наговаривать на нас такое, что нам и не снилось. Дурная молва докатилась и до родителей Буркута. Оттуда посылали даже джигита разузнать, что происходит в нашем доме. Нелегко было слышать моим отцу и матери эти невеселые разговоры. Отец и Каракыз мне ничего не говорили, но по выражению их лиц я видела, — они укоряли меня — как же, мол, так случилось, что о тебе, еще совсем юной, пошла такая недобрая слава. Понятно, мне было стыдно, но что я могла поделать? Позднее из книг я узнала, что девушки в моем положении кончали жизнь самоубийством. К счастью, мысль об этом и не приходила мне в голову, и я молча терпела, жалеючи мать и отца.

В эти невеселые дни, когда я бледной тенью ходила по дому, отец куда-то уехал и, воспользовавшись его отсутствием, в нашем доме стали собираться аульные женщины. По обрывочным фразам я поняла, что они хотят меня, ходившую раньше в мальчишеской одежде, нарядить теперь как девушку и в честь этого устроить гулянье жен родственников. Моя родная мать Жания шумно воспротивилась этой затее. Я еще накануне чувствовала, что в нашем доме вспыхнула ссора, и мать до сих пор никак не могла договориться с Каракыз. Ссора эта продолжалась и сейчас.

— Ну, токал, поднимайся, кипяти чай!.. Ставь казан! — сказала матери байбише Каракыз.

— Ты что, хочешь устроить бастандык мужу, пожелать ему счастливого пути? — спросила моя мать недовольным голосом.

— Перестань болтать! — почти приказала байбише.

Но мать давно уже перестала бояться Каракыз и в последнее время ни в чем не уступала ей. Если Каракыз говорила белое, то мать — черное. Отец теперь не брал сторону байбише. Порою он грозно посматривал и на нее и на токал: «Я вижу вы не уживаетесь под одной крышей. Пусть любая из вас подохнет, другая тихой останется!»- и в сердцах выходил из дома. Каракыз, понимавшая, что ее слова теряют силу, не давала, как раньше, волю своему грубому языку.

— Что случилось, почему вы так торопитесь? — спрашивала мать. — Или испугались сплетников, болтающих, что взбредет на ум. Зачем насильно облачать в женское платье девочку, которая белее молока и чище воды…

— Не надо волноваться, Жания! — тихо и терпеливо возразила Салике, жена старшего брата моего отца, — разве не говорят: в тринадцать — хозяйка очага? Батес стала почти взрослой… К чему теперь ей мальчишеская одежда? Не с пустыми же руками вы остались — у вас есть, не дай бог сглазить, настоящий мальчик. Сеилжан скоро станет джигитом. Так не будем нарушать обычаев наших дедов и прадедов.

— Правильные слова! — с одобрением восклицали женщины.

И мать моя, почитавшая Салике, пошла на примирение.

— Но во что же мы оденем Батес? Мы ведь до сих пор не шили для нее нарядов. Может быть, отдадим ей старые платья Какен?..

— Не буду носить обноски! — воскликнула я и вышла.

Женщины без долгих споров согласились на том, что Батес, дочке состоятельного человека, действительно неудобно донашивать старые платья сестры, и надо сшить ей одежду по заказу, чтобы соблюсти обычай.

Байбише Каракыз велела открыть сундуки, где хранились отрезы разной материи, и позвала меня к себе.

— Иди сюда, милая. Скажи сама, что тебе здесь больше нравится. И пусть тетушка Калиса сама раскроит и сошьет тебе платья.

Признаться, в те дни мне было не до обнов, и я не бросилась благодарить Каракыз, а молча стояла у дверей.

Байбише неодобрительно покачала головой:

— Ты, Калиса, возьми отрезы, которые ей могут приглянуться… Вон из того ситца выкрой два платья и еще одно из сатина… и два камзола сошьешь из шелкового полотна, один без рукавов, другой с рукавами… Забирай все это домой и шей!

— Ну что, будешь выбирать? — спросила Калиса.

Что я ей могла ответить? Мне все было безразлично.

— Тогда давай сниму с тебя мерку, — и Калиса начала расправлять ситцы. В комнату вошла моя мать.

Калиса, накинув материю мне на плечи, принялась за свое дело.

— Надо, чтоб подол опускался до самых пят! — настаивала Каракыз.

— Зачем так низко? — мать быстро взглянула на меня, — достаточно, если будет немного ниже колена.

«Ну кого же из вас я буду слушать?»- всем своим недоуменным видом показывала Калиса, посматривая то на байбише, то на мать.

— Делай то, что говорю я! — упорствовала мать.

— Пусть будет по-твоему! — наконец согласилась Каракыз.

Конечно, в городах встречаются замечательные портнихи, но в нашем ауле, в наших краях никто лучше Калисы не мог шить. Из дальних мест к ней приезжали заказчики. И если у бая дочка на выданье, без Калисы нельзя было обойтись. Очень редко, гордая и неуживчивая, принимала она приглашение обшить кого-нибудь на дому…

…Выкроенные и сшитые искусными руками Калисы платья хорошо сидели на мне. Но еще долго мне было стыдно показаться в этой одежде на глаза людям!.. Я порою готова была провалиться сквозь землю и днем старалась не выходить из дома.

В один из вечеров я бродила по двору. На земле лежало несколько верблюдов, я подошла к ним и, скрываясь за их горбами, вдруг увидела, что к нашему дому со стороны аула направляются два человека. Вначале я приняла их за гостей, находившихся в ту пору у нас и, постеснявшись, ничем не выдала себя. Они присели совсем недалеко от меня. Но это были не гости. Я узнала по голосам моего отца и Жумана. Вслушавшись, я поняла, что речь идет обо мне.

— Я вызвал тебя, чтобы передать салем от свата Сасыка, — говорил Жуман, — сват думает так: против течения жизни не пойдешь, а если наступят хорошие времена, когда и к нам на руку сядет ворона, клянусь, что не упущу нареченную невесту своего сына. Пусть даже Советская власть победит окончательно,