Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Но теперь, когда приближалось мое совершеннолетие, этот обычай потерял для меня всякий интерес, ушел в далекое прошлое. Хотя отец с матерью по-прежнему считали меня ребенком, да и сама себе порой я казалась маленькой, мне вдруг стало ясно: времена, когда так встречали невесту, навсегда миновали. И еще одна мысль завладела мной. Что из того, что дома видят во мне девочку, ведь покрывало с моего лица уже снято, уже пропета мне песня «Беташар». Кто сбросил покрывало с моего лица? Конечно, он — Буркут! Кто пропел мне песню «Беташар»? Тоже он!.. И разве теперь есть для меня кто-нибудь ближе Буркута?..

Буркут, ставший мне таким близким, вскоре после проводов Какен, в одну из наших встреч неторопливо, словно испытывая мое терпение, говорил:

— Акбота! Слышала ли ты когда-нибудь русское слово «драма»?

— Нет. А что оно может означать?

— Если я объясню прямо, пожалуй, ты не сразу поймешь. Попробую показать тебе на примерах. Ну, вот мы с тобой. Мы же полюбили друг друга с детства?

— Полюбили… Ну и что?..

— Ведь нам мешали, нам не давали встречаться. Нам не позволяли стать такими близкими? Правда, Акбота?

— Это так, но я еще не понимаю тебя…

— Вспомни, Акбота, трудные наши времена, вспомни, как мы ломали преграды, и наконец вот теперь вместе…

— Пусть так всегда будет, Буркут.

— Так вот, все, о чем мы сейчас вспоминаем, это и есть драма.

— Тогда это хорошее слово, Буркут…

— Хорошее-то хорошее, но у этого слова есть близнец. Оно может быть даже им самим. Плохое, горькое слово.

— Не называй его, не надо…

— Слушай, Акбота! Знать надо все. Когда влюбленные не смогут одолеть преград, они разлучаются, и конец становится печальным — это будет уже трагедия.

— Ты словно говоришь о Козы-Корпеш и Баян?

— Ты почти угадала, Акбота…

— Не надо говорить об этом! Это грустное слово, я боюсь его.

— Подожди, не бойся. Я тебя сейчас познакомлю с одним веселым словом. Представь себе, что те, кто строил козни влюбленным, сами оказались в дураках, и над ними все потешаются. Это называют комедией.

— Вот это хорошее слово…

— А знаешь ли ты, что такое театр?

— Слышать — слышала, но никогда не смотрела.

— И трагедию и комедию — все это можно увидеть в театре. Все это показывают там, чтобы развлекать народ.

— Трудно мне это понять, увидеть надо.

Буркут продолжал удивлять и озадачивать меня.

— У русских есть много интересных обычаев. Хочешь, я тебе расскажу об одном?

— Конечно, хочу.

— Тогда внимательней слушай. Некоторые образованные люди ежедневно делают записи о событиях, которые с ними случаются. Такие тетрадки называются дневниками. И вот, когда таких дневников накапливается много, их зовут еще мемуарами, воспоминаниями…

— И в самом деле хороший обычай.

— Он начинает проникать и к нам, казахам. Тетрадки с такими записями называют кунделик.

— И у тебя есть кунделик?

— Есть.

— И он у тебя с собой?

Буркут улыбнулся так, что я догадалась — его дневник при нем.

— А ты мне покажешь? Можно?..

— Почему же нельзя, — и Буркут вытащил из внутреннего кармана камзола большую свернутую тетрадь в тонкой кожаной обложке…

В тот же день я начала ее читать. Как это было увлекательно! Но записи были сделаны так плотно, такими маленькими буквами, что мне оставалось прочитать еще очень много, а Буркуту уже надо было уезжать. И я попросила оставить мне тетрадь.

— Ладно, возьми. Но имей в виду — это только первая тетрадка.

— А где же вторая?

Вместо ответа Буркут из-за голенища сапога вытащил тетрадь, точно такую же, как и та, что была у меня.

С уважением я потрогала ее красивый кожаный переплет:

— И где ты их только достаешь?

— Мне их переплели в Оренбурге. Там я и вел первый дневник. А вторую тетрадку начал заполнять прошлым летом в ауле…

Перелистывая вторую тетрадь, я заметила, что она исписана только наполовину.

— Значит, ты еще ведешь записи? — спросила я. — О чем же они?

Буркут хитро взглянул на меня:

— События в самом разгаре. Я просто не успеваю записывать…

— Ты, пожалуйста, говори яснее!

— Когда прочитаешь — сама поймешь. А пока скажу так: в первой тетради описывается только моя жизнь, вторая тетрадь посвящена тебе и мне…

— Неужели, Буркут?

— Зачем же я тебя буду обманывать?

— Тогда я хочу прочитать обе тетрадки.

— Я ведь и показываю их тебе, чтобы ты прочитала. Может быть, одним страничкам ты будешь радоваться, за другие — ругать меня. Я не буду тебе перечить. Но давай договоримся с самого начала: обижаться на меня ты можешь, но для ссоры дороги нет. Идет?

— Идет!

— Тогда давай по рукам!

Мы пожали друг другу руки. Вскоре Буркут уехал, а тетрадки остались у меня.

До его возвращения я несколько раз перечитала дневники. И после раздумий мне стало ясно, что я раньше так мало знала Буркута. Я так хорошо представила его детство. И не переставала удивляться его умению глубоко разбираться в жизни в молодые годы. Я восхищалась его правдивостью перед самим собой.

— Все прочитала? — спросил Буркут, вернувшись в аул.

— Ни одного слова не пропустила! Несколько раз подряд!..

— А часто на меня обижалась?

— Нет!

— Даже когда читала ту страничку, где я описываю ночь в доме Майлыбая?

— Я стала, Буркут, после этой странички только больше верить в тебя!

Он доверчиво и тепло взглянул на меня:

— Значит, я не ошибся. Я ведь знал, что ты так и скажешь, моя Акбота!..

Теперь уже задавала вопросы я.

— Ведь твои тетради заканчиваются описанием твоего приезда на свадьбу Какен. И до каких же пор ты будешь продолжать свои записи?

— До тех пор, пока мы не выйдем обнявшись из здания загса! Ведь я теперь веду дневник для тебя.

Как я была благодарна Буркуту и за эти слова и за его тетрадки. Не помню уже, что я ему говорила, возвращая дневники. Зато каждое слово Буркута ясно сохранилось у меня в памяти.

— Ты выполнишь мою просьбу, Акбота? — сказал он, пристально глядя мне в глаза.

— Ты только скажи мне — какую?

— Что если я и тебя попрошу вести такой дневник?

— А сумею ли я?

— Разве ты не моя Батес, которую я так хорошо знаю? Конечно, сумеешь! Будешь писать даже лучше меня!..

— Почему ты так говоришь?

— Видишь ли, ты впечатлительнее меня. А дневник и есть запись впечатлений. У тебя и описания будут получаться глубже и ярче.

— А вдруг у меня ничего не выйдет?

— Выйдет. Верь мне, Батес.

И хотя вслух я