Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

с дядей я уже перестал удивляться богатству его домашней обстановки. Его жена Таслима, которую он называл Таней (а вслед за ним и я Таня-женгей), то и дело бегала в комиссионный магазин покупать разные дорогие вещи, распродававшиеся былыми богачами. Однажды Таня-женгей притащила из комиссионки енотовую шубу. Такая шуба стоила по крайней мере шестьдесят баранов.

Мне была вполне понятна и дядина щедрость, когда зашла речь о поездке в Крым. Кстати, дядя при множестве своих недостатков никогда не отличался скупостью. Он говорил: «Если у тебя есть конь — узнавай мир, пускай его рысью, чтобы больше объехать. Если у тебя есть сбережения, не жалей их для знакомства с людьми, пусть не переводятся у тебя гости. Деньги не станут милее от того, что они заперты в сундуке».

Но как ни заманчива была поездка в Крым, как ни уговаривал меня дядя, никакие курорты меня не прельщали. Зачем я поеду туда? Разве есть для меня земля дороже моих степей, разве есть люди дороже Батес?

Изредка приезжали в Оренбург знакомые из аулов, Я знал, что Батес здорова и живет в отцовском доме. Знал, что она уже давно носит обычную девичью одежду и много читает. Еще до меня дошли вести, что агент финотдела Самалык сдержал свое слово. Он не только обложил Сасыка налогами, но и посадил его в Тургайскую тюрьму. Рассказывали, Сасык насилу освободился весной. И теперь, как говорят в народе, ему не до кобылицы-трехлетки, голову бы сохранить! Сасык, занятый своими делами, и не подумает сейчас о том, чтобы отбивать девушку, за которую когда-то уплатил калым.

Зимой я написал Батес несколько писем, но от нее — ни звука! Может быть, они не попадали ей в руки? Кайракбай, приезжавший в декабре, говорил мне, что она считает себя моей невестой. Да и в ауле так думают. Тем больше меня волновало ее молчание.

Я должен был поехать в аул, что бы ни случилось, и после окончания занятий стал собираться в дорогу. Но тут пришло долгожданное письмо от Батес.

В вестибюле — да, да! В вестибюле — я очень полюбил в этот год употреблять иностранные слова, когда нужно и когда не нужно! — нашего общежития был установлен ящик для писем с ячейками, обозначавшимися буквами по алфавиту. Обычно в ячейке на букву «Ж», — я ведь Жаутиков, — для меня ничего не было. Только раз в месяц, по поручению отца, мне писал Текебай. Но какими скучными были эти письма, в них кратко сообщалось о здоровье и благополучии семьи и скота. Поэтому я неделями ленился заглядывать в ящик для писем. И вот почти случайно я задержался у ящика и вдруг увидел в своей ячейке конверт. Взял и сразу узнал почерк Батес, хотя обратного адреса не было. Но почему она послала письмо в школу: ведь я просил ее писать на квартиру дяде. Значит, она ему не особенно доверяла? Я вскрыл конверт и прочитал самый конец письма. Твоя Акбота, твой белый верблюжонок! Так называл Батес только я.

Я ведь уже давно потерял надежду получить письмо Батес. И теперь вместо того, чтобы сразу прочитать его от строчки до строчки, растерянно и нежно прижимал к груди распечатанный конверт. Наверное, со стороны на меня было смешно смотреть. Я услышал возгласы: «Что с ним происходит?» Это недоумевали мои одноклассники. Я убежал в свою комнату, словно они покушались на письмо Акботы. Как хорошо, что в этот час все мои соседи по общежитию отсутствовали. Я был один. Наедине с письмом. Наедине с мыслями о Батес…

В коридоре слышался говор ребят. Как бы они не пришли сюда, подумал я. И, ревниво оберегая от них свои чувства, я стал читать эти странички из школьной тетради. Даже в обращении ко мне Батес была верной себе. Отец чаще всего называл меня Бокежан. Также называла меня и Батес. И там, в ауле, и здесь, в письме.

Вот оно, без всяких пропусков:

«Бокежан!

Письма, посланные тобой зимой, получила. Все семнадцать.

Почему я не отвечала на них? Судя по твоим письмам и рассказам Кайракбая, учеба у тебя идет успешно. И я не хотела тебя отвлекать от занятий. К тому же мне совсем не о чем было писать.

А теперь находится серьезный повод. Недавно твой отец получил письмо от дяди. Кайракбай мне передал, что нынешним летом дядя приглашает тебя поехать с ним в Крым. А ты, оказывается, не хочешь. Дядя решил, что ты отказался из-за меня, и просил твоего отца сделать все, чтобы ты не возвращался летом в аул. Он боится, что из-за меня ты бросишь учебу. А кроме того, опасается аульных сплетен.

Знаешь, Бокежан, я думаю, дядя твой прав. А за меня не бойся. Самалык Сагымбаев повторил мне слова, которые он сказал тебе при твоем отъезде. Другим я могу не верить, а ему верю. Для баев нашей стороны он сейчас царь и бог До тебя, я знаю, дошли вести, что Сасык провел всю зиму в тюрьме. Не только потому, что уклонялся от налогов, а из-за калыма, за то, что стал сватом малолетней девочки. Он сильно напуган. Ты знаешь, прежде Сасык довольно часто бывал у нас, а теперь его конь больше не прокладывает к нам дороги.

Однажды Самалык при мне ругал моего отца: «Твоя девочка еще лежала в люльке, а Сасык уже заплатил за нее калым. Говорят, и вы вместе с ним ожидаете, когда она достигнет возраста хозяйки дома. Я ему сказал и тебе повторю: замуж за сына Сасыка вы ее не выдадите. Я сам буду наблюдать. А если уеду я, — все равно — Советская власть останется. Попробуйте только испортить жизнь девочки. Тогда ругайте сами себя». Отец сквозь землю готов был провалиться. Он пытался оправдаться, вспоминал прежние казахские обычаи. А под конец пообещал: как скажет закон, так и будет! Хотя мне и было стыдно слушать разговор старших обо мне, но я не уходила. Мне понравилась настойчивость Самалыка. Я теперь перестала бояться. У них ничего не выйдет.

А тебе к нам нынешним летом приезжать не надо. Твой дядя прав. Ты ведь сам пишешь, что еще одна зима, — и ученье твое в Оренбурге кончится. Будешь жив и здоров, совсем вернешься в аул. Но если ты сейчас и дядю и меня не послушаешь, — знай: уеду куда-нибудь, где ты не отыщешь меня. А даже если отыщешь — и разговаривать с