Боль других - Семен Борисович Ласкин

Решение не приходило. Ремцов сжал голову руками, точно старался приглушить удары пульса. Потом сказал:

— Время покажет. На катке он заговорит. Он всегда гордился мной, когда дело касалось спорта.

Ремцов достал коньки, попробовал ногтем лезвия и вышел к сыну.

Они шли по улице — большой и маленький Ремцовы — очень похожие друг на друга. И оба молчали. Иногда большой Ремцов поглядывал на маленького. У мальчика было хмурое лицо, поджатые губы. «Может, рассказать ему о Кругловском? Поговорить, как со взрослым? Парню одиннадцать. Пусть знает, в жизни есть не только хорошее. Нет, — тут же возразил он. — Этого делать нельзя. Он поймет все по-своему. Я окончательно разрушу наши отношения».

Никогда раньше Ремцов не думал, о чем говорить с сыном, но теперь…

— Пойдем пешком или поедем? — спросил Ремцов, подходя к трамвайной остановке.

— Пешком.

— Идет, — согласился Ремцов. — И так мало двигаюсь. Скоро начнет твой батя жиреть… — он испугался своей фразы — трудно было сообразить, какой смысл могут получить теперь эти слова.

Мишка не ответил.

— Нет, — сказал Ремцов, словно оправдываясь. — Не иссякли казацкие силы. Есть еще порох в пороховницах!

Он согнул в локте руку, демонстрируя мускулы, и слегка придвинулся к сыну.

— Во, пощупай! Через куртку почувствуешь! Бывший чемпион города по конькам Б. Ремцов и будущий чемпион страны по всем видам спорта М. Ремцов. Отец и сын.

Он надеялся хотя бы на улыбку, но расшевелить сына не удавалось. А может, просто сказать ему… Ну, старикашка, не обижайся. Давай по корешам. Как раньше. Мы же взрослые люди. А про Кругловского забудь — я дал промашку. Ты был прав. В жизни нужно уметь прощать. Поверь — твой батя неплохой человек. У него были друзья… Есть, — слово «Сазонов» возникло в голове, но Ремцов старался думать о другом. — Не нужно быть букой. Помнишь, как ты маленьким говорил: «Бося не будю». И я больше не буду.

Но вслух он сказал:

— Знаешь, как меня в школе звали? Ремнем. И не за фамилию — за мышцы. Был жутко сильным. Мог сразу двоих.

— Ну?

— Зуб даю, — засмеялся Ремцов, вспомнив поговорку своего детства.

— И меня и маму?

Ремцов перестал смеяться: сын ничего не забыл. Как дорого бы заплатил он, Ремцов, за то, чтобы вчерашнего не случилось… Он понимал: снова завоевать доверие будет трудно.

В самом конце проспекта засветил огонек такси. Ремцов с надеждой подумал, что сейчас они с сыном сядут в машину. Потом войдут в кабинет Кругловского. И тогда мальчик своими глазами увидит, на что еще способен его отец.

— Ремень! Ремень! — кто-то закричал совсем рядом.

Ремцов с удивлением оглянулся. Через дорогу, размахивая коньками, бежал мальчишка.

— Это кто? — спросил Ремцов, провожая взглядом промчавшееся такси.

— Крендель! — радостно закричал Мишка. — Куда? На «Динамо»?

— Не! — крикнул Крендель. — На ЦПКО. Там лед — во!

— Па… — умоляющее сказал Мишка. — Пошли на ЦПКО. Там лед — во!

— Пожалуйста, — улыбнулся Ремцов.

Он закурил. Мальчишки шли, обнявшись, и о чем-то весело спорили.

«Ну, вот и забыл все твой Мишка, — с каким-то облегчением подумал Ремцов. — Мы-то, взрослые, преувеличиваем… Возводим в степень… А детство — оно не злопамятно…»

Мать

Василиса крикнула из раздевалки:

— Дуся! За Ивановым…

Дуся застегнула халат, погляделась в зеркало, поправила прическу.

— Миша, за тобой пришли. Убери кубики.

Пятилетний Миша скинул кубики в корзину и бросился одеваться.

— А «до свидания»? — хотела сказать Дуся, но не сказала. Она подобрала заводную игрушку, положила на место и пошла в раздевалку.

— Как мой-то, Евдокия Сергеевна? — поинтересовалась мать.

— А как ты сам думаешь, Миша?

— Я — баловник.

Мать рассмеялась.

— Сегодня суббота. Все стараются детей пораньше взять.

— Конечно.

Дуся проводила Ивановых до лестницы и остановилась в пролете. Мишка шагал важно, с достоинством, не оборачивался. Сверху он напоминал колобок: нос — круглая нашлепка между щечек, глаза — два самодовольных шарика, пухлый подбородок.

«Ну вот, — подумала Дуся, — забрали последнего. А он даже не оглянулся. В понедельник придет другая воспитательница, наверно, Субботина, и никто из детей не заметит перемены. Может, в первый день имена будут путать, а потом и это пройдет…»

Она прошлась по пустым комнатам, постояла около Василисы, поглядела, как та вытирает подоконники.

— Иди, Дуся, домой, — сказала Василиса. — Я и без тебя управлюсь. Всегда задерживаешься.

— Чего мне спешить? — возразила Дуся. — Отдохну. Отпуск большой. Тридцать шесть рабочих дней, не считая воскресных.

— Счастливая ты.

— Ага, — кивнула Дуся.

«Жаль, что придет в группу Субботина, — опять подумала Дуся. — Неискренняя она. Вот ведь раньше, когда Субботина свою группу имела, все только и жаловались, а теперь, как поставили на подмену, из кожи лезет: сю-сю да сю-сю. Детей только портит. Придешь из отпуска, а ребят не узнать».

Она взяла швабру, подмела комнату, а когда Василиса вышла, зашила платье кукле Матрене Федоровне. Кукла была старая, почти лысая, но Дуся всегда следила, чтобы игрушки жили у детей долго, вроде бы старились, тогда она присваивала им отчество, и в играх они становились то мамами, то бабушками.

— Ну вот и все, — сказала Дуся. — Ухожу. Посматривай за моими-то. Наверно, Субботиной отдадут.

— Ей, — согласилась Василиса и сзади подперла себя шваброй. — Теперь слюни распустит, только держись. Тьфу!

— Она педагог с опытом, — сказала Дуся не очень убежденно, надеясь, что Василиса все же с ней не согласится.

— А я на ейный опыт плюю. И детей бы своих ей не отдала. Вот ты, Дуська, хотя и горбатая, а с мальцами прямо хороша. И они тебя любят. А ребятишки хорошего человека не хуже собаки чуют.

— Ладно тебе, — Дуся от гордости раскраснелась. — Пойду.

«Седьмой час. Пятый день одно и то же, — подумала Дуся, просыпаясь. — Никак не привыкну спать подольше. А вот кончится отпуск, тогда, наверно, встать не смогу».

Она полежала несколько минут с закрытыми глазами.

«Чего залеживаешься? — сказала она себе. — Живешь на юге, а юга-то не видишь. Одна работа на уме».

Она быстро оделась, положила в сумочку несколько бутербродов, термос с чаем и вышла на улицу.

Пляж начинался около самого дома, и с крыльца были видны раздетые бледные фигуры курортников, пришедших «схватить самого полезного солнца». Песок был еще холоден, даже мокроват, поэтому отдыхающие стояли, закинув головы, закрыв глаза, неподвижные и величественные, словно вынесенные на просушку гипсовые манекены.

«Через час-полтора станет жарко, — решила Дуся, спускаясь к шоссе. — И я как