Боль других - Семен Борисович Ласкин

На столе лежала диссертация, открытая на семьдесят четвертой странице. Он перечитал страницу несколько раз, не понимая, что же могло показаться сомнительным Кругловскому.

В столовой жена приглушенным шепотом отчитывала Мишку. Ремцов устало откинулся на спинку стула. Когда Клара поучала сына, что папа работает, думает или пишет, он уже не мог ни работать, ни думать, ни писать.

Вот кто мог разложить все по полочкам — жена. Он отдавал ей должное. В Кларе всегда присутствовал тот практицизм, которого так не хватало ему. За двенадцать лет он неплохо изучил ее характер и почти всегда повторял, что только благодаря ей смог написать диссертацию, потому что не думал о насущных деньгах, и сколько бы ни зарабатывал — хватало.

Но вот теперь он испугался ее расчетливости. «Я стал таким из-за нее… — подумал Ремцов. — Поступил, как выгодно. Как логично… Зато защита диссертации состоится… — Он иронизировал. — Господи, как я мог восхищаться ее терпеливостью и бескорыстием. А ведь она знала, что терпение окупится с лихвой».

Ремцов поднялся, зашагал из угла в угол. Так сильно голова не болела давно. Когда-то ему хорошо помогала холодная вода. Он лил из крана ледяную воду себе на затылок, пока боль не исчезала. Но сейчас он не хотел выходить из кабинета.

— Ты освободился? — спросила Клара, не заходя к нему. — Скоро десять, а у Михаила не готова арифметика. Пусть посидит у тебя.

— Голова болит, — мрачно сказал Ремцов. — Хочу выйти на воздух.

— Я не собираюсь дважды накрывать ужин. Поешь и уходи.

Он согласился, покорно сел за стол.

— Что-нибудь случилось? — спросила Клара.

Она подошла к нему и, обняв за плечи, поцеловала.

Ремцов вдруг почувствовал прилив благодарности к жене. Да и как же могло быть иначе? Они прожили двенадцать лет. Ну что ж, — если разные. Может, это и хорошо. Она только сглаживала острые углы его характера. И совсем не расчетливость двигала ее чувствами, — как он мог такое подумать! — а настоящее понимание того, что им нужно.

О случившемся он заговорил легко. Отдыхал, словно очищался в эти минуты. Чувствовал, что камень на его душе становится почти невесомым.

Он поднял глаза. Жена медленно помешивала чай. Какая-то неуловимая твердость была во всем ее облике.

«Зачем я рассказал?» — впервые испугался Ремцов.

— Нехорошо вышло, — сказала Клара. — Очень нехорошо.

— «Нехорошо», — передразнил Ремцов в раздражении. — Тогда скажи, как нужно было вести себя иначе? Что я мог возразить Кругловскому?

— Не знаю.

Она все еще помешивала чай, и стакан то и дело позванивал от прикосновения ложки.

— Перестань крутить, — зло сказал Ремцов. — Все давно размешалось.

Она пристально посмотрела на него. То ли жалость, то ли осуждение было в этом взгляде.

— Не кричи.

— Я не кричу! — крикнул он. — Это ты кричишь!

— Ладно, — вздохнула Клара. — Так нам не разобраться. Давай подумаем, как жить дальше. Кругловский не остановится на этом разговоре. Он потребует от тебя действий.

— Но у Сазонова есть недостатки?.. Есть?

— Вчера ты говорил: он прав.

— И прав и не прав.

— Так не бывает, — сказала Клара.

Ремцов стиснул зубы. Да, конечно, у нее не бывает. Все просто. Черное и белое. Белое и черное. Два цвета.

— Самое правильное, по-моему, посоветоваться с Сазоновым. Он поймет. С каждым случается… — она подумала секунду и поправилась: — С каждым может случиться.

— Ты понимаешь, что говоришь? — переспросил Ремцов, чувствуя нервный озноб. — Хочешь окончательно посадить меня между двух стульев? Шеф не ребенок. Пока моя диссертация у него на столе, а не наоборот!

— Чего же ты хочешь? — спросила Клара. — Конкретно?

— Я не умею «конкретно». Это ты умеешь. Мы разные люди…

— К сожалению, — спокойно заметила Клара.

Это взорвало Ремцова. «Вот тебе поддержка! Утешение! Для себя я не сплю ночами? Корплю над диссертацией?.. Ей, видите ли, ничего не нужно. Лишь бы чистенькими были…»

— Мама, я кончил арифметику, — неожиданно сказал рядом Мишка.

Ремцов резко обернулся. Ему показалось, что сын с усмешкой глядит на него.

— Спать! — заорал Ремцов, чувствуя наплыв злости.

Мишка шарахнулся в сторону, ударился головой о шкаф.

— Я не ужинал.

— Ты что! — крикнула Клара, обнимая сына.

— Какой нервный!.. — сказал Мишка. — Запутался сам…

— Кто? Кто запутался? — орал Ремцов. Что-то толкало его к дальнейшей несправедливости. Он схватил кухонное полотенце и ударил сына.

— Это ты! Ты… ты виновата!.. Парень не спит до десяти часов!

Он опять замахнулся. Мишка повернулся к к нему лицом и смотрел во все глаза. Во взгляде не было ни страха, ни трусости.

Ремцов ударил его по щеке. Мишка скривился от боли, но не заплакал.

На часах одиннадцать. Слава богу, сегодня не идти в клинику. По радио передавали производственную гимнастику. Вдох — выдох. Ремцов встал, выдернул из розетки вилку.

— И так голова тяжелая, — сказал он, припоминая подробности вчерашнего вечера.

После ссоры он вышел на улицу. Брел без цели, пока не оказался около маленького магазинчика с необычной для города вывеской «Рюмочная».

Ремцов заказал стакан коньяку. Потом повторил.

До дома его провожала большая компания. В парадной распили «посошок». Он пожимал руки каким-то людям и одновременно извинялся, что не может пригласить к себе — жена не здорова.

Вчера стыдно не было, но сегодня он вновь испытывал душевную боль. Нет, не только Кругловский и Сазонов, — может быть, Клара права: историю с профессором легко поправить, но сын…

«Как вести себя дальше? — думал Ремцов. — Сын был очевидцем моего падения… Моей трусости… Этого он не забудет».

Руки дрожали. Он пролил чай. «Это только начало… — думал он, елозя тряпкой по полу и невольно представляя ироничный взгляд сына. — Позже все проявится в другом…»

Он не знал, чем окажется «другое», но теперь был убежден — настоящее возмездие еще не пришло.

В дверях прозвенел звонок. Ремцов бросил тряпку и пошел открывать.

— Раздевайся, старик! — крикнул он сыну как-то слишком весело.

Мишка скинул пальто, бросил его на стул. Раньше бы Ремцов сделал замечание, а сейчас лишь вздохнул и повесил пальто на вешалку.

— Кушать, кушать, — торопил он. — Сегодня у твоего отца почти отдых — библиотечный день. Можем сходить на каток. Парадом командую я, как старший по званию.

Мишка вымыл руки, сел за стол.

— Ты что это молчалив? — спросил Ремцов. — Что-нибудь в школе? Может, двоечка?

Он еще надеялся, что причина не во вчерашнем.

— Не спрашивали.

— Тебе везет! — Ремцов рассмеялся неуверенно.

Он поставил на стол еду и ушел в свою комнату. Теперь, когда опасения оправдывались, он словно смотрел на себя глазами мальчика.

Стало душно. Пришлось открыть форточку, встать у окна. Холодный