Боль других - Семен Борисович Ласкин

Она шла, наслаждаясь прохладой, пересекла центральную улицу, справа остался базар, и отсюда, с пригорка, слышался шум беспокойной толпы. Дальше начинались места, мало известные приезжим.

«И чего я так в отпуск не хотела? — ругала себя Дуся, радуясь свежему утру. — Забыла, как тяжело год прошел. Будто бы и не уставала до смерти, и не было такого, что еле домой бредешь?»

Она сбежала вниз к морю. Песок осыпался под ногами. Тапочки на лосевой подошве скользили. Один раз Дуся все же оступилась и, сидя, съехала вниз, посмеиваясь над собой.

Солнце уже нагрело плоские камни. Дуся разделась, придавила вещи булыжником и, жмурясь от удовольствия, растянулась на животе.

У самых ног море шлепало по камням. Дусе казалось, что камни слегка раскачиваются от ритмичных ударов, вот-вот уплывут вместе с нею, и от этого становилось еще лучше; голова кружилась, кружилась — так хорошо!

«Море морю рознь! — радовалась Дуся. — Из моего окна тоже море видно и пляж, но разве тот пляж сравнится с Белыми Камнями? Там и острая галька, и щепки у берега, а иногда и нефтяные пятна».

Белые камни свешивались над водой. Дуся добежала до обрыва, вскинула руки и легко, без всплеска, ушла под воду. Через несколько секунд она была уже далеко от берега, плыла на спине, испытывая несравнимое чувство невесомости. Изредка она поднимала голову. В воде тело казалось удлиненным и зеленоватым. Она работала ногами, подымая буруны, двигалась стремительными толчками, как большая сильная рыба, все дальше и дальше отплывая от берега.

Возвращаясь, Дуся забежала на базар и вдруг заметила мамашу Шелгунову.

«Как там без меня?» — подумала Дуся. Она почувствовала, как захолонуло сердце и куда-то в сторону отошли пять дней отпуска, стали казаться такими пустыми и незначительными.

Шелгунова приценивалась у продавца.

Дуся бросилась навстречу, но поток людей задержал ее.

«Она где-то здесь…» — волновалась Дуся, переходя из одного ряда в другой. Шелгунова стояла в небольшой очереди.

— Кто последний?

— Господи! — ахнула Шелгунова. — Евдокия Сергеевна! Вставайте, вставайте впереди меня.

— Ну как Машенька? — спросила Дуся, волнуясь.

— Хорошо. Тут как-то вас вспоминала. Говорит, наша Евдокия Сергеевна на сто лет в отпуск ушла.

— Да, — подтвердила Дуся. — Тридцать шесть рабочих дней, не считая воскресных.

— А вместо вас Субботина, — сообщила Шелгунова.

— Справляется? — поинтересовалась Дуся.

— Хорошо. Не волнуйтесь. Чувствуется педагог с опытом. И детей любит.

— Любит… — вроде бы согласилась Дуся. — Раньше-то она свою группу имела, только что-то с ребятами не вышло.

— А теперь получается, — сказала Шелгунова убежденно. — Пожалуй, не хуже вас сможет.

— Конечно, — кивнула Дуся. — Даже лучше.

— Гражданочка! — крикнул продавец. — Сколько вам картофеля?

— Чего? — переспросила Дуся.

— Грецких орехов.

«Я так и знала, — думала Дуся, — раскрывая сумочку. — И как она могла за четыре дня стать не хуже меня? Потому что фальшивая. В душу родителям лезет. А дети?.. Сколько на них сил положено».

Продавец высыпал землистый картофель прямо на бутерброды и протянул руку за деньгами.

«Зачем мне картофель?» — думала Дуся.

Она прошла мимо своего дома, завернула за угол — там был садик, — и торопливо поднялась на второй этаж.

Заведующая оказалась в кабинете.

— Ты чего? — удивилась заведующая, разглядывая взволнованную Дусю.

— Да вот… — замялась она. — Решила шкаф покупать. Деньги нужны. Может, из отпуска отзовете?

— Совсем рехнулась, — сказала заведующая, со скрипом отодвигая стул.

— Радость-то какая! — сказали за спиной.

Дуся вздрогнула, повернулась.

— Вот радость-то! — повторила Субботина, боком входя в открытую дверь. — И что это тебя, Дусенька, привело?

— На работу хочет! — засмеялась заведующая. — Ей, видишь ли, деньги нужны!

— Деньги всем нужны, — осторожно согласилась Субботина. — Только вы-то как?

— Одним трех отпусков мало, другие вовсе отказываются… — сказала заведующая.

— Я ведь только спросила, — сказала Дуся, — а вообще-то мне лучше…

На улице было сыро. Дождь кончился не сам по себе, а из-за налетевшего резкого ветра, сдвинувшего тучи далеко в море. Дуся поглядывала через раскрытое окно автобуса на одиноких курортников.

«Как это я сразу не сообразила? — думала Дуся. — Совсем простое решение, но замечательно хорошее. Конечно, я одиночку или даже мужа с женой не пущу. Я не для денег. Вот Клава рассказывала, что в прошлом году у них профессора жили… Ни вздохни, ни охни, ни чихни. А сами с утра до ночи только фрукты жуют, будто в Ленинграде яблок не видели. Нет, — уверенно решила Дуся. — Пусть будет семья: муж, жена и ребенок. — Она заметила отца с малышом, обернулась вслед, но автобус уже тронулся с остановки. — Вот такого бы. Только нужно присмотреться, как другие сдают».

До вокзала было далеко. Дуся достала зеркальце, попудрилась.

«Мальчишка должен быть лет трех, не больше. А родители молодые. Им лишь бы погулять, а я с ним вечером посидеть могу. Конечно, если Клава свободна, то и мы в кино сходим. Родителей тоже нельзя баловать».

Она улыбнулась, еще раз похвалив себя за решение найти квартирантов-курортников.

«С детьми-то я хорошо умею, — подумала Дуся. Подружусь с любым. Пару раз вечерами посижу, а потом уговорю родителей, и на пляж съездим. Мячик купим. Он ерунду стоит. Будем играть. Если с ребенком хорошо, по-серьезному, ему много игрушек не нужно. Ему только внимание окажи. Он сам не свой будет».

Она прижала к груди кожаную сумочку, словно это было живое существо.

«А через год они уже сами ко мне приедут. Напишут заранее, и я отпуск возьму. Скажу — племянник».

Она тихо засмеялась, подумав, что еще зиму будет ждать следующего лета, а потом это будет повторяться каждый год. И Юрка («А может, это окажется девочка», — мелькнуло у нее)… и Юрка будет знать, что у Черного моря живет одна тетя — тетя Дуся, которая очень его любит. И когда он станет взрослым, то будет приезжать один или с женой. А еще позже с ребенком, и тогда все будут называть меня баба Дуся.

— Вокзал! — объявил кондуктор.

Она бросилась к выходу. Двери уже ползли на нее, но тут же с жестяным скрежетом открылись вновь.

Она постояла на тротуаре, причесалась еще раз и пошла на перрон.

Вокзал курортного городка напоминал базар. Мороженщицы в белых куртках сновали между людьми. Старик-грек, ломая русские слова, призывал покупать «лотарей-билет, только золотой и только с холодильником», накручивая при этом, как шарманку, пластмассовую коробку.

Люди перетаскивали чемоданы, кричали что-то друг другу, точно были глухими. Все подчинялось особому вокзальному ритму.

На второй платформе ждали поезда из Москвы. Пока здесь было тихо, но и эта тишина казалась обманчивой. Чувствовалось: еще