Кабак - Василий Викторович Казаринов

По детским снам она смутно помнила: будто бы они с мамой в цирке на Цветном, и какую-то фантастически красивую женщину в искрящемся купальнике укладывают в ящик, лишь голова и ноги торчат, а с сатанинским лицом факир, во фраке под легкой и воздушной фиолетовой мантией, старательно перепиливает ящик огромной и хищной, как акулья пасть, двуручной пилой, женщину на две половины расчленяя.

- Угу, - кивнула девушка, покусывая свою раскаленную докрасна губу. - Как в цирке. Раком, наверное, поставил и пилит. Цирк да и только!

Муся прислушалась. В памяти всплыл занятный образ, подслушанный классиком в одном полночном гостиничном коридоре - за дверью равномерно и тяжко скрипела кровать, словно кто-то пилил бревно - ах, лаковым бы штиблетам классика пройтись да по этому кафельному полу: наверняка расслышал бы он могучий гул промышленного лесоповала.

- Пусть только выйдет. Я ей рыло-то начищу.

- Успехов тебе, - сказала Муся, пятясь к выходу.

- Ага, - отозвалась жаба.

Панин поджидал ее внизу у развилочного камня, стрелками указывающего, кому направо, а кому налево; хотя надобности в этом указателе не было: здешняя публика, похоже, не обращает внимания на такие мелочи, как различие полов.

Они вернулись в холл. Двери шарахнулись в стороны, и внутрь хлынула публика, в которой то и дело мелькали совсем еще детские лица. Публика моментально стала поправлять здоровье, подорванное на свежем воздухе, то есть лакать водку и курить что-то такое, отчего в глазах возникала резь, а в вестибулярном аппарате - процесс, напоминающий смещение центра тяжести.

В зале уже слышался разминочный грохот: заскрежетал гитарный аккорд, отдающий ржавчиной, вскрикнул, издав фонящую отрыжку, микрофон, густо пукнул бас, заверещала тарелка, и заухал, как огромный филин, басовый барабан; с приливной волной, устремившейся на звуки музыки, их внесло в зал, и только благодаря прочному навыку Панина, успевшего ухватиться за поручень какого-то кресла, они не потерпели кораблекрушение.

Муся оказалась затертой между Паниным и девочкой в просторной полосатой рубахе с белым воротничком, выгодно смотрящейся на общем фоне благодаря здоровому цвету лица и относительно ясному взгляду. Напоследок она успела заметить соблазнительный темный пушок над верхней губой, слегка вздернутой - а вслед за этим на них рухнул мрак.

Секунду он давил на плечи, потом впереди взорвалась вспышка света, открыла сцену, и она едва не опрокинулась навзничь - настолько мощно ударила звуковая волна. Она инстинктивно вцепилась в руку девочки, которая истолковала этот порыв по-своему. На глаз оценив Мусин возраст и (стало быть) степень культурной деградации, она живо приняла в ней участие и - криком в ухо - начала читать вводный курс современной эстетики.

Это так себе команда, кричала, «Железный поток», потом будет «North Syndrom», потом, возможно, «Death  Vomit» - но все это для разогрева, и только потом грохнет хороший трэш, монстры, «Коррозия металла», вот это будет кайф, если Паук в ударе.

Муся плохо понимала, что происходит. Вокруг были:  металлический грохот, разваливающий гармонию и возводящий на пепелище какие-то железные, отливающие стальным блеском конструкции, запах пота, водки и анаши - она медленно и неуклонно втягивалась в эту трясинную массу, чавкающую, пузырящуюся, испаряющую зловонье, и в ней растворялись последние остатки личностных самоощущений. Самое занятное, что она не испытывала ни малейшего желания процессу погружения противиться; напротив, было приятно и сладко чувствовать, как сминаются твои крылья и впитываются в спину, а голова, как на лифте, съезжает по стволу хребта куда-то в область живота, руки-ноги сохнут и опадают, как осенние листья с материнской ветки, и там, где была ты, остается просто капля трясинной влаги. А вокруг пульсирует тактовая волна, выплескивающаяся в ногу, бессознательно отбивающую на полу ритмический рисунок этой странной, вывернутой наизнанку музыки, у которой - все кишки наружу...

Вот-вот, догадалась она, уже недолго ждать осталось: пыхтящий тепловоз высунется из-за поворота, девочка, притаившаяся под мостом, чувствует, как лязг и скрежет окутывают ее, и вместе с истошным криком она улетает из себя, как воздушный шарик, сорвавшийся с гнилой нитки. Недолго ждать, чувствуя тычок острого локотка в бок - это маленький профессор эстетики требует внимания: на сцену выплывают потусторонние персонажи в белых, плавно оплетающих тела саванах, над ними парит открытый гроб и покачиваются стальные косы и рокочет аккорд, приглашающий заглянуть в преисподнюю.

- Монстры! - орет на ухо девочка. - Сейчас будет кайф загробный.

Недолго ждать, недолго: металл грохочет, накаляется докрасна и плавится, гробы витают и парят, саваны полощутся и опадают, обнажая чей-то мощный торс, грудь средних размеров, несколько увядшую («Это Клава, - комментирует девочка, - звезда трэш-стриптиза») и далее обнажая: бедра, мощные коровьи ляжки и крупную ногу размера так тридцать девятого, в черной лаковой туфельке на модном, итальянском каблуке, формой напоминающем опрокинутую рюмочку.

- Смотри, Паук, вон он, слева... А вот Черный Хоббит, видишь карлика?

Карлика она не видела, зато видела Паука - голый торс, лохматый, многоногий, в самом деле паук, ковыряющий паучьими пальцами гитарный гриф, он поднимает руку, требует тишины, и в тишине оповещает публику:

- Все это х...!

Муся отдала должное великому русскому языку, его пластичности, податливости и синтетичности, позволяющей совокупить заборное словечко из трех букв и, скажем, слово «маета»; получается вполне миловидный термин, в котором острый инфернальный угол стесан благозвучием.

- Р-р-р-р-р-ашен водка! - призывает Паук, и болотная тина взметается, взорванная объявкой очередного хита.

Недолго ждать: уже рашен водка льется железным потоком, мощно и полноводно, как великая египетская река Нил, бурлит и клокочет в водоворотах, увлекая меня - каплю в воронку, и когда с треском лопается рубаха, обнажая маленькую грудь соседки, грохот окончательно Мусю поглощает, она улетает из себя, как воздушный шарик, вместе с собственным истошным воем:

- Давай, Хоббит, давай! А потом чьи-то цепкие руки выдергивают ее из ячеи одноклеточной материи, подбрасывают, и она парит над головами, плывет, плывет, плывет и приходит в себя, обрушившись на пол. Боль в копчике. Перед глазами чья-то нога, из прорехи в джинсах торчит коленка... Очень хорошо, успокаивает она себя, я вижу, следовательно, существую. Теперь надо подняться с пола - вот так, ухватиться за эту ногу, подтянуться. Кто-то помогает ей воздвигнуться в вертикальное положение, потянув за ворот куртки.

Перед ней сцена - в полушаге.

Из-за кулис показывается пучеглазая мордашка детской машинки; на таких детсадовцы катают себя, отталкиваясь ножками от пола, - ребенок?

Нет. Слишком квадратен, плотен, коренаст, слишком большая голова - карлик.

Он в ластах и в противогазе катит на