Карта невидимого мира - Таш Оу

граничили с районом Кебон-Джерук, поэтому дома здесь выглядели попрочнее и были более-менее основательными, построенными скорее из дерева, чем из кусков ржавого гофрированного железа, – по крайней мере, этот сезон дождей они переживут, а может, и следующий. А вот в глубине этого лабиринта, вдали от асфальтированных дорог и водопроводных труб, дома, как лоскутное одеяло, состояли из собранного где попало хлама: расплющенных бочек из-под масла, жестянок из-под печенья, кусков брезента, растрескавшихся досок, рваных москитных сеток – в общем, из всего, что могло хоть ненадолго укрыть от дождя и солнца. Но даже здесь, на окраине кампунга, Адам заметил крошечную хибарку из кусков рекламных щитов. Перед ней молодая женщина раздувала костер, который не желал разгораться. Рядом стояла девочка лет трех-четырех, совсем голая, если не считать грязной ленты в волосах; она подняла глаза на Адама, когда он проходил мимо, и застенчиво отступила в тень дома. Входной двери у них не было, только дыра в стене с надписью:

…АЕТ ВАС В ДЕСЯТЬ РАЗ СИЛЬН… ВЕСТЕН ВО ВСЕМ МИРЕ, ТЕПЕРЬ ДОСТУ…

– Конечно, эти дома простоят недолго, – пожал плечами Дин, – но их можно быстро отстроить заново. Не забывай, мы сильный, практичный народ.

Они приблизились к группе парней и девушек немногим старше Адама, и Дин пояснил, что все они – студенты Университета Индонезии.

– Это сирота, о котором я вам рассказывал, – объявил Дин своим друзьям таким обыденным тоном, как будто назвал его «сунда» или «тораджа»[35].

Адам злился на себя за то, что у него не хватило смелости сказать этим незнакомых людям, что это не совсем так (в конце концов, у него есть отец). С другой стороны, возможно, Карл уже умер и теперь он осиротел дважды.

– Твой сирота выглядит не очень-то счастливым, – заметила одна из девушек.

Она была примерно ровесницей Адама, возможно, чуть старше, и ее манера речи напоминала манеру Дина – она говорила уверенно, что намекало на университетское образование, с правильной артикуляцией, смягченной легким джакартским акцентом. Этот отчетливый, интеллигентный выговор – своеобразный шифр, подумал Адам, способ конспирации; сам он не принадлежал к их кругу. И все же девушка была не совсем как Дин. В ней чувствовалась непринужденность и самодостаточность, которая не объяснялась одним образованием. Причина была в чем-то другом, и Адаму показалось, что он знает, в чем именно: в привилегированности, в ощущении собственной исключительности. Он не был уверен, можно ли вообще назвать ее девушкой. Она выглядела его сверстницей, но все в ней – осанка, модная стрижка (короткие волосы, ниспадающие мягкими завитками по обе стороны лица, как у кинозвезд, совсем не то что строгие и практичные прически других девушек), легкость произношения гласных, то, как она сидела, скрестив ноги и поставив локоть на стол, – складывалось в образ вполне взрослой женщины.

– Сироты и не бывают счастливыми, – вставил кто-то.

И внезапно заговорили все:

– Ну а как иначе?

– Нельзя обрести настоящее счастье, если ты сирота.

– Это не так. Сироты – единственные, кто свободен в поисках счастья, у них нет истории за плечами, поэтому они создают ее сами.

– Нет, Зет, это иллюзия. Их жизни определяют те, кто не имеет к ним никакого отношения, совершенно чужие им люди. У них нет привязанностей, и они блуждают в темноте, пока однажды что-нибудь не направит их на другой путь, выбранный так же случайно, как и предыдущий. Я бы не назвал это свободой.

– Но именно это и происходит со всеми нами!

Раздался смех – у кого-то он звучал холодно и насмешливо, у кого-то пронзительно и по-детски.

– Мы выпускаем революционный журнал «Зет», – сказала девушка с модной стрижкой.

Ее зовут Зубейда, продолжала она, но все знают ее под именем Зу или просто Зет.

– Я ненавижу свое полное имя. Оно слишком… красивое. Когда мы создавали журнал, ему нужно было название не настолько пошлое и банальное, как у этих скучных догматических брошюр, которые ты тут видишь, – «Революция», «Время перемен», «Глас народа» и так далее. Знаешь, не так-то легко придумать название для подпольной литературной газеты, поэтому мы просто назвали ее в мою честь, чтобы хоть с чего-то начать.

– Но потом меня осенило, – сказал молодой человек с безупречно чистой кожей. У него были длинные волосы, висевшие тонкими прядями почти до плеч. Он пытался отрастить бороду, но пока что получились только жиденькие усики и клочковатая козлиная бородка. – «Зет», говорю, – это последняя буква алфавита, всеми забытая, загадочная, загнанная в угол. Идеально!

– Видишь ли, Ави у нас поэт, – вставила Зет.

– На самом деле буква «зет» стоит особняком в самом конце, одинокая, брошенная, и ни на что не может рассчитывать. Это сирота алфавита, она должна тебе понравиться. – Он пододвинул к Адаму через стол тонкий журнал на плохой бумаге: – Наш последний номер.

Адам пролистал его, время от времени делая паузы, как будто читает, иногда он кивал, изображая, что понимает и соглашается. Сплошной текст кое-где перемежался карикатурами. На одном из рисунков был изображен президент, лежащий в постели с пышногрудой европейкой, из-под смятого одеяла торчали огромные ноги, улыбки обнажали зубы. На соседней странице президент грыз гигантскую куриную ножку посреди поля с увядающим рисом, на заднем плане фермер, ссутулившись, понуро смотрел на растрескавшуюся землю. Подпись под обоими рисунками гласила: НАШ ГЕРОЙ.

– Тсс, тише, речь вот-вот начнется, – сказал Дин.

Он по-прежнему хмурился, как будто даже начал хмуриться сильнее, отчего на лбу у него прорезались мелкие морщинки. Он сердито покосился на Адама и ткнул указательным пальцем в сторону радиоприемника, который стоял на одиноком стуле в центре комнаты. Все подтащили свои стулья поближе, подались вперед, поставив локти на колени и подперев ладонями подбородки, готовые обратиться в слух. Адам сделал то же самое, вспоминая древних философов, о которых ему рассказывал Карл, и чувствуя себя учеником или писцом у ног электрического проповедника. На мгновение воцарилась почти полная тишина, не было даже слабого треска радиопомех. Вдалеке послышался плач ребенка, тоненький вопль, который начался и тут же оборвался, больше никаких звуков из трущоб не доносилось. Адам уже подумал, не отказало ли радио в самый ответственный момент. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Никто не шевелился. И вдруг прорезался голос, звучащий с напором, но при этом размеренно. Адам никогда раньше не слышал такого голоса, в нем ощущалась спокойная сила, а интонации казались одновременно и чуждыми, и знакомыми. По телу прокатилась горячая волна, наполняя его необъяснимым головокружительным восторгом. Он вспомнил, как впервые вошел в море, в теплые ласковые волны, а Карл стоял