Карта невидимого мира - Таш Оу

передышка от серости, думала Маргарет, и тем не менее все это уже начинало ее утомлять. Она была свидетельницей тринадцати празднований Дня независимости, каждое из которых было пышнее предыдущего и знаменовалось сооружением очередного грандиозного «подарка» нации – какого-нибудь бесполезного футуристического памятника, стадиона или тематического парка. Она успела привыкнуть к этой помпезности, и ее уже ничего не восхищало. Она вспоминала – без сожаления, но с оттенком грусти, – как будоражили первые Дни независимости, сколько надежд сулили. Она только приехала из Европы, и ее жизнь была на пороге перемен, как и жизнь этой новорожденной страны с ее молодым президентом. Маргарет была готова к переменам, готова вкладываться в предстоящее ей дело, и индонезийцы были готовы тоже. Теперь она осматривалась и думала, что они сбились с пути, но она не позволит им утащить и ее за собой.

Она попыталась вспомнить не только внешний облик – и свой, и города, – но и переполнявший ее тогда оптимизм. Картины всплывали перед глазами без особого труда. Улицы были грязными, асфальт лежал далеко не везде, даже центр, казалось, состоял из кампунгов, плавно перетекавших друг в друга и жавшихся к черному каналу, в котором люди мылись и на берегу которого проводили всю жизнь. Пахло сточными канавами и нечистотами (это как раз не изменилось за годы), но еще, как она помнила, пахло камфорой – древесный, дурманящий аромат, который укреплял дух и улучшал самочувствие, – словно в воздухе было разлито таинственное снадобье и для оздоровления достаточно было просто дышать. Гораздо труднее было снова нащупать этот источник силы, это ощущение, что любые обиды и раны излечимы, нет ничего непоправимого, каждая цель достижима. Это ведь было не так давно, в конце-то концов, – так почему же она не может возродить в себе это чувство? В то время все, на что она смотрела, таило в себе потенциал, даже Билл Шнайдер.

Она остановила такси возле Пасар-Бару и вошла в лабиринт торговых рядов с краю большого базара, стремительно переместившись из яркого солнечного света в густой мрак. Проходы были узкими, пахли сыростью и освещались керосиновыми лампами даже днем; тускло-желтый газовый свет только усиливал окружающую тьму. Она шла мимо прилавков со стопками тканей, пахнущих застарелым нафталином, с дешевыми серебристыми изделиями ручной работы, которые посверкивали под лампами, с вяленым мясом, сухофруктами, лентами из рафии, резинками, шнурками. Она знала дорогу к кофейне, где ее ждал Билл.

– Привет, радость моя, – сказал он.

– Меня передергивает, когда ты так говоришь.

– Были времена, когда не передергивало. Знаешь, я очень хорошо это помню.

Он пригладил свои жидкие волосы, хотя они и без того лежали безупречно. За те годы, что Маргарет его знала, волосы у него не поредели, он и в юности выглядел как школьник-переросток, втиснутый в тело мужчины, как тот, кто до срока научился жестам взрослых людей, не понимая по-настоящему, что эти жесты означают. А теперь, когда он стал взрослым, было слишком поздно возвращаться к невинности юных лет. Судя по всему, только Маргарет и видела эту его сторону. Ей казалось, что она ухватилась за частичку добра в нем и захотела присвоить ее себе. В начале осеннего семестра – его первого и ее последнего – она заметила, как он разговаривал с группой друзей на главной площади Колледжа искусств и наук. На нем были синий блейзер и серые фланелевые брюки, и он медленными, вальяжными движениями приглаживал волосы – точно так же, как сейчас. Сначала она решила, что это машинальный жест, вызванный нервозностью, но, пообщавшись с ним несколько раз, поняла, что он не из тех, кто часто нервничает. Может быть, для него важно ощущение контроля, подумала она, хотя и не была в этом уверена. Он пригласил ее на свидание. Они покатались по берегу озера Сенека и съели мороженое в Джениве, гадая, как выглядит давшая название этому месту швейцарская Женева. И когда Билл накрыл ладонь Маргарет своей, та показалась легкой, словно детская, – бледная, в веснушках, она то и дело нервно подрагивала. А потом, много лет спустя, когда он появился в Джакарте, Маргарет повела его в порт Сунда Келапа посмотреть на старые рыбацкие лодки, и он сказал: «Ого, я никогда не видел ничего красивее», как будто действительно так считал, как будто наткнулся на совершенно новый мир и именно Маргарет помогла ему этот мир обнаружить. И в тот момент, поразившись невинности Билла, она решительно разлюбила Карла (точнее, память о Карле). Это она помнила отчетливо. Она рассказала ему, как в подростковом возрасте влюбилась в голландского художника на Бали, да-да, влюбилась, вот именно, глупая девчачья влюбленность, и Билл рассмеялся: «Забавно». А теперь он использует это против нее.

– Прости, Билл, я не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты хочешь.

– Конечно, сможешь, радость моя, я не прошу многого. Ты уже делала это раньше.

Он наклонился через стол и коснулся ее предплечья. Маргарет ожидала, что его рука будет влажной, но она оказалась сухой и гладкой, как и двадцать лет назад.

– Сейчас все по-другому, – сказала она. – Студенты мне больше не доверяют. Они не уважают меня.

– Это не та Маргарет, которую я знаю. Надеюсь, ты не пытаешься намеренно уклониться от ответной помощи.

– Честно, Билл. Я просто… я просто больше не держу руку на пульсе.

– Послушай, Маргарет. – Он снова провел ладонью по лбу. Его тон внезапно изменился, стал более спокойным, не таким заискивающим. Пальцы, касавшиеся ее руки, показались вдруг до странности тяжелыми. – Мне нужны имена. Имена коммунистов. Этот университет – рассадник протестных настроений. Я должен знать, кто зачинщики и что они замышляют. А у тебя есть возможность это выяснить. У нас тут ребята, только что пришедшие из аспирантуры, заседают у себя в кабинетах и анализируют политические тенденции, пытаясь предсказать, что произойдет в ближайшие месяцы, а толку никакого. Один доктор лингвистики, который свободно говорит на стандартном индонезийском и традиционном яванском, разбирает все выступления Сукарно за последние десять лет, чтобы определить, как тот мыслит и что собирается делать дальше, – и знаешь что? Мы до сих пор понятия не имеем. Помнишь тот выпад полгода назад, когда Дин Раск заявил, что Индонезия больше не получит помощи? Во всех газетах мира Сукарно кричал: «К черту вашу помощь!» Этот умник написал отчет на двадцать страниц, посвященный одной-единственной фразе. И к какому выводу он пришел? Что Сукарно не нуждается в помощи США. Господи боже мой. Но ты-то знаешь, Маргарет. Ты многое слышишь. Ты одна из нас, но в каком-то смысле и