Вильгельм Телль на новый лад. Бросок! Неудобные деньги. Дева в беде - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

– Дадли!

Подсознание попыталось снова.

– Осторожно, – шепнуло оно.

– Дадли, – сказала Клара, – нам надо поговорить.

«Без записи нельзя! Беги! Скрывайся!»

Пикеринг не скрылся. Клара подошла к нему, жалобно улыбаясь. 197 фунтов затрепетали. Теперь он ощущал, что брак – синоним рая.

Клара села на ручку кресла.

– Олух! – сказало подсознание.

Клара погладила его руку. Подсознание сказало: «Балбес».

– Дадли, мой дорогой, – нежно проговорила Клара, – я ужасная дура. Я ужасно виновата. А ты – самый лучший, самый добрый, самый кроткий человек. Прости меня.

Губы его молча шевелились. Она прикоснулась губами к лысине.

– Где оно?

– Э?

– Куда ты его положил?

Тут вмешалось подсознание.

«Кретин, болван, балбес, олух, слабоумный, – сказало оно. – Ты что, меня не слышал?» «Она такая красивая, – напомнил Пикеринг. – Посмотри хотя бы на глаза». «Она – железка». «Ты неправо». «Право». «Она меня любит!» «Ничего подобного».

Клара пожала плечами.

– Дадли, о чем ты задумался? Где кольцо?

Он его вынул. Она его рассмотрела.

– Я чуть не разбила твое сердце…

«Беги! Подальше! В Японию!»

Пикеринг не сбежал в Японию. Он смотрел на Клару, любуясь серым сиянием глаз, очерком щеки, нежностью шеи. Как можно слушать это подсознание? Как можно допустить на миг, что она – не совершенство?

– Вот! – сказала Клара, надевая кольцо.

– Все хорошо, – прибавила она, прикасаясь к лысине.

– Все хорошо, – согласился он.

– Тогда поцелуй меня.

Он это сделал.

– Дадли, миленький, – сказала Клара, – мы будем уж-жасно счастливы.

– А то! – вскричал он.

Подсознание молчало, утратив дар речи.

21

Расставшись с Кларой, Билл тихо постоял. Двигаться он не мог. Все силы ушли на объяснение. Как ни странно, в тяжелые минуты добрые свойства не помогают. Скромность, к примеру, считают добрым свойством. Она умягчает душу и помогает понять ближнего. Однако Биллу помогла бы гордость. Клара сумела ранить его. Кто он, в конце концов, чтобы заслужить любовь Элизабет?

Он принадлежал к тем редким людям, которые верят в достоинства ближних больше, чем в их недостатки, а по отношению к себе – в точности наоборот. Это и зовется скромностью, а если хотите – робостью. Он был невысокого мнения о себе.

Наконец он побрел к дому, несчастный и усталый. Надо было лечь и заснуть, утро – мудренее…

Дверь была открыта, и за ней слышались голоса. Шли они сверху. Говорил Натти, и так резко, что каждое слово было слышно.

– Конечно, ты его не выносишь, но пять миллионов…

Билл кинулся к себе и сел на кровать. Дверь захлопнулась. Значит, это правда!

Кто-то постучался. Потом – еще раз. Дверь чуть-чуть приоткрылась.

– Вы тут, Билл?

Голос ее. В щелку двери можно разглядеть и фигуру.

– Билл!

Ответить он не мог, только глотал.

– Да? – выговорил он.

– Вы сейчас пришли?

– Да.

– Значит… вы слышали?

– Да.

Повисло молчание, потом дверь тихо закрылась.

22

Проснулся он в десять часов. Первым его чувством был стыд. Как же он мог проспать целую ночь? Где тонкость, где ранимость? Где высшие чувства? Одно слово – бревно. Он не оправдывал себя усталостью, просто был собой недоволен. Все ушло – и надежда, и радость, и достоинство.

Элизабет он встретил в коридоре. К одиннадцати годам создания женского пола обретают умение себя вести, которого мужчинам не достигнуть и к восьмидесяти. Она была бледновата, немного устала – но и все. Веселой бы ее не назвали, а сдержанной – пожалуйста.

– Надеюсь, я вас не разбудила? Вам бы еще поспать.

Он сильнее запрезирал себя – бездушное чучело, ему бы только спать.

– Мы уже позавтракали. Натти пошел гулять, какая погода! Ваш завтрак – в духовке.

Ну что это! Хорошо – сон, но еще и еда!

– Нет, спасибо. Я не голоден.

– Пожалуйста!

– Честное слово…

– Я очень прошу…

Он покорно пошел за ней. Как практичны женщины! Однако он позавтракал. Она молча смотрела через стол.

– Поели?

– Да, спасибо.

Она помолчала.

– Вот что, все очень запуталось. Лучше я объясню, почему он это сказал. Не закурите?

– Нет, спасибо.

– Легче будет.

– Не думаю.

В окно влетела пчела. Элизабет последила за ней, потом повернулась к Биллу.

– Он хотел меня утешить.

Билл промолчал.

– Понимаете, он не может себе представить, что я вас люблю. Он понимает только деньги. Я думаю, потому он вас и пригласил. Узнал в Нью-Йорке, кто вы, наверное в ресторане. Так что в этом смысле вчерашняя барышня права.

– Вы слышали?

– Ничего не могла поделать. Да она и хотела, чтобы я слышала, зачем ей иначе повышать голос. Я зашла посмотреть, нет ли Натти, а она там была. Вы меня не видели, вы стояли спиной. А она видела.

– Вы не спрашиваете, кто это?

– Неважно. Важно, что она сказала – мы знаем, что вы лорд Долиш.

– А вы знали?

– Натти признался дня два-три назад. – Она покраснела. – Наверное, вы не поверите, но мне это все равно. Я думала, этот лорд – мерзавец, а то он не выжал бы деньги из дядюшки. Когда я познакомилась с вами, я сразу поняла, что ошиблась. И потом, я вспомнила, что вы предложили мне половину денег. Так что вы – не тот, кого я терпеть не могла. И мне неважно, что вы богаты. Я вас полюбила. Все бы хорошо, но эта девушка сказала вам слишком много правды. И Натти меня утешал.

– Я…

– Постойте, я скажу про Натти. Я все удивлялась, откуда он взял деньги на поездку. Вчера он сказал мне. Надеюсь, вы его знаете и не удивитесь, что он занял у аптекаря под это завещание, а потом у всех других торговцев. Они это выяснили, и вчера один из них сюда пришел. Ругался, грозил арестом…

И тут я прихожу и говорю о помолвке. Представляете? Он решил, что я узнала про его штуки и его спасаю. Я стала его уверять, он – меня утешать. Это вы и слышали. Можете верить, можете не верить.

– Я верю, – сказал он. – Я вам всегда верю.

Она покачала головой.

– А свидетельства?

– Бог с ними.

– Нет. Вы убедите себя на минуту, а потом начнутся сомнения. Вы же не знаете, что я говорю правду, вы это чувствуете. Вы верите сердцу, а не уму. А голова сильнее, она в конце концов победит. Инстинкт, или как его там, будет постепенно слабеть. Представьте, как это больно. Вот, посудите сами: Натти приглашает вас, зная, что вы лорд Долиш. Я сказала вам сразу, что этого лорда ненавижу. Однако