Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

Я промечтала до тех пор, пока свет за окном не стал меркнуть. Небо сперва расцвело оранжевым и сиреневым, а после подернулось сумеречной синевой. Над деревней повисла слабо мерцающая дымка – там загорелись недавно установленные уличные фонари.

Спальня дзии Мины, как и кухня, казалась чересчур прибранной. Постель кто-то застелил, но белье было свежее, на нем еще явно не спали. На тумбочке возле кровати стояла бутыль освященной воды, когда-то принесенная доном Амброджио. Все остальное исчезло.

В ящике комода, под старомодными панталонами, я отыскала большой коричневый конверт, а в нем – свидетельства о рождении и смерти тетиных детей, всех моих рано ушедших двоюродных братьев и сестер. В четырех бумажных свертках были спрятаны детские волосики. Каждый сверток был перевязан ниткой и подписан: Одетта, Оресте, Саверио, Марта. Рядом лежало полдюжины молочных зубов – скорее всего, принадлежавших Эрнесто.

Еще в ящике хранились фотографии. Первая – относительно свежая, сделанная Сальваторе, у меня такая тоже имелась. На ней мама с тетей сидели за столом под виноградными лозами. Дзиа Мина тогда настояла, чтобы снимок сделали именно там и чтобы они с мамой обязательно сидели. Даже в зрелом возрасте она так и не перестала стесняться собственного роста.

Следующую фотографию я тоже когда-то видела – правда, очень давно. Там были работницы в широкополых шляпах на рисовом поле и среди них дзиа Мина, на голову выше остальных.

Третья фотография оказалась незнакомой. Мне улыбался молодой мужчина лет двадцати. Я решила, что это дядя Аугусто, но, перевернув снимок, обнаружила дарственную надпись: «Моей любимой Терезе. Считаю дни до нашей следующей встречи. Твой Луиджи». А ниже, в углу, было пририсовано сердечко, а в нем держались за руки две фигурки, мужчина и женщина.

Я снова перевернула снимок и вгляделась в лицо незнакомого парня, а затем опять перечитала надпись. Это был не дзио Аугусто. Это был мой папа.

Он позировал так серьезно, как будто аж дыхание задержал, а волосы расчесал до того тщательно, что я даже бороздки от расчески разглядела. Да, это совершенно точно папа, просто при параде. А мама-то думала, что потеряла эту фотографию, но не могла понять когда.

Впервые после папиной смерти я смотрела ему в глаза, и сердце у меня разрывалось то от глубокой тоски, то от радости, что мы с ним снова встретились. Глядя на папу, я видела себя и Лючию. Я смотрела на него долго-долго, а потом вдруг рассмеялась. Надо же, папа столько лет прятался под панталонами дзии Мины! Он и сам наверняка бы счел это очень забавным. Я поцеловала снимок и спрятала его себе в лиф, поближе к сердцу, прямо как мой платок с вишневой веткой, который папа забрал с собой в могилу в нагрудном кармане.

Матрас с кровати, где нашли тетино тело, убрали, но больше в комнате Эрнесто ничего не изменилось с самой его смерти. В комоде по-прежнему лежала его одежда. К этой комнате, за долгие годы почти превратившейся в святилище, я испытывала смешанные чувства. На потолке все еще темнела копоть – в вечер перед похоронами Эрнесто у нас закончились свечи и мы жгли промасленные лоскутки.

Я решила, что когда вернусь в «Парадизо», поселюсь в комнате с платяным шкафом. Она побольше, чем спальня Эрнесто, – правда, поменьше, чем тетушкина, но зато зеркала на шкафу словно увеличивают ее вдвое. Кроме того, из нее чудесный вид на холмы к востоку от «Парадизо».

В ту ночь я уснула под тихий стук весеннего дождя, а проснулась под птичье пение. Солнце просовывало пальцы сквозь щели в ставнях, словно уговаривая меня побыстрее распахнуть окна. Поля укутала невысокая, по колено, пелена тумана. На ограде блестела унизанная росой, переливающаяся в рассветных лучах паутина. Не знаю, что бы сделало меня еще счастливее, разве что возможность в придачу обнимать Лючию, но и этот момент стремительно приближался.

Я села на поезд и доехала до Кремоны. Нотариус Фурбони ждал меня в десять. Его контора располагалась в старом здании неподалеку от собора. Все свободное пространство в этом лабиринте помещений занимали папки с документами. Даже в коридоре вдоль стены тянулись шкафы, два человека там бы уже не разошлись.

От Фурбони, совсем дряхлого старика, пахло книгами и трубочным табаком, а костюм его сшили явно еще до моего рождения. Когда ему требовалось встать, он горбился и вытягивал шею вперед, как будто за пятьдесят лет сидения за столом так и застыл в одной позе. Остатки седых волос нотариуса стояли торчком в виде острого клина, а козлиная бородка топорщилась снизу таким же клином, словно отражение. Из ушей Фурбони тоже торчали пучки волос, а его седые кустистые брови цеплялись за оправу очков, поэтому, когда он говорил, очки приподнимались и опускались. Похоже, подчинялись ему разве что усы, напомаженные и завитые, прямо как изогнутые носы двух гондол.

Несмотря на почтенный возраст, нотариус сохранил живость и ясность ума. С проворством мыши лавируя между стопками папок, он тепло поприветствовал меня, принес свои соболезнования и любезно проводил в кабинет, до того забитый документами, что я даже не знала, куда себя деть.

– Пожалуйста, присаживайтесь, синьора Бьянки. – Фурбони убрал с единственного стула кипу бумаг. – Наша встреча – чистая формальность, поэтому надолго я вас не задержу. Я зачитаю последнюю волю вашей тетушки и заверю вашу подпись, после чего вы получите все причитающиеся по завещанию средства.

Не успела я сказать, что не стану продавать дом, как нотариус принялся зачитывать:

– Это последняя воля и завещание Джельсомины Понти, в девичестве Маркезини, рожденной третьего июля 1901 года.

– Маркезини? – перебила я его. – Нет, тут ошибка. Тетина девичья фамилия – Огли. Не знаю, откуда у вас там Маркезини.

Фурбони нахмурился:

– Нет, синьора Бьянки. Имя вашей тетушки при рождении – Джельсомина Маркезини.

– Мне кажется, это стоит перепроверить.

Нотариус поправил очки и стал рыться в горе бумаг на столе.

– Смотрите, – сказал он немного погодя, – вот документы вашей тетушки: свидетельство о рождении и свидетельство о крещении. В обоих указано «Маркезини», значит, это и есть ее девичья фамилия, совершенно точно. Огли – фамилия семьи, принявшей ее на воспитание. Возможно, до замужества она предпочитала представляться именно так, однако с юридической точки зрения все равно оставалась Маркезини.

Фурбони быстро показал мне документы и продолжил было зачитывать завещание дзии Мины, но я опять его перебила.

– Я не хочу ничего продавать, – сказала я.