Возвращение в Парадизо - Франческа Сканакапра

– Мы много о чем забываем спросить, пока не стало слишком поздно, – сказал Джанфранческо. – Но если мать твоей тети была работницей у нас на ферме, ее имя наверняка сохранилось в записях. Не исключено, что к нам нанимался кто-то по фамилии Маркезини. Совпадение, конечно, интересное, но отнюдь не невозможное. Хочешь, я проверю?

– Да необязательно. У тебя, должно быть, и так дел предостаточно. И все это, наверное, и впрямь пустяки, – решительно ответила я. – Просто… я ведь и не знала, что она была Маркезини. И это странно.

Мы грелись на солнце и болтали, но едва разговор заходил о моей жизни, как я меняла тему.

– Я закончил учебу, – сказал Джанфранческо. – Сначала отучился на факультете классической филологии, потом мировой литературой занялся. Докторскую вот недавно защитил. – Он потер лоб. – Под конец меня уже от всего этого подташнивало.

– Значит, ты теперь профессор Джанфранческо Маркезини?

– Да, – ответил он, – но в бесполезной области. По правде говоря, у меня такое чувство, будто я учился и учился, но толкового ничего так и не выучил. По крайней мере, в реальной жизни от моей науки пользы мало. – Он повернулся ко мне: – Ты была права.

– Когда?

– Помнишь, я тебе рассказал, что собираюсь изучать классическую филологию в университете, а ты спросила, не лучше ли поступить в сельскохозяйственное училище? Ты оказалась права, это бы мне куда сильнее пригодилось. И времени заняло бы меньше. Дом я, может, и не спас бы, но хоть ферма уцелела бы. А сейчас все, чем я могу похвастаться после стольких лет учебы, – скучная канцелярская работа в министерстве образования. – Джанфранческо опустил голову и сложил руки на коленях. – Хотел бы я пойти по стопам отца, – продолжал он. – Конечно, у него своих забот и проблем хватало, часто весьма серьезных, но он любил работать в поле, на природе. И принадлежность к роду Маркезини имела для него большое значение. Многие поколения его рода жили на этой земле, и он должен был сберечь ее и передать потомкам. Это наш общий долг, он у нас в крови. И теперь мне стыдно – я в том числе поэтому так долго отца не навещал.

Джанфранческо дотронулся до портрета Амилькаре Маркезини.

– Он был бы вне себя от горя, узнав, что мы продаем поместье. Сам-то он ни за что такого не допустил бы. Уверен, он бы придумал какой-нибудь способ этого избежать. Но в том-то и беда, что я не вижу другого выхода.

Время пролетело настолько стремительно, что когда часы на церкви пробили шесть, мы с Джанфранческо удивленно уставились друг на друга. Оказывается, проговорили мы целых четыре часа.

Мы вышли с кладбища и зашагали по Северной дороге. Джанфранческо катил огромный велосипед, когда-то принадлежавший Амилькаре Маркезини.

– Ты надолго приехала? – спросил Джанфранческо, когда мы подошли к «Парадизо».

– На несколько дней, если все пойдет так, как хотела тетя. По-хорошему, надо бы ее вещи разобрать, но я молюсь, чтобы завтра Фурбони сказал, что покупатель передумал.

– Тогда и я за это помолюсь.

– Помолишься? А куда делся агностик?

Джанфранческо улыбнулся:

– В этом и заключается красота агностицизма. В нем все допустимо!

Мы остановились у ворот, и Джанфранческо окинул «Парадизо» долгим взглядом.

– Грустно, что теперь тут никого не осталось, – сказал он. – Раньше жизнь у вас так и кипела. Всегда кто-то заглядывал, и скучать было некогда.

– Надеюсь, однажды я смогу все вернуть.

– А что это вон там, на каштане?

– По-моему, гнездо цапли.

– Очень странно. Цапли обычно колониями живут. Я раньше одиночных гнезд и не видел.

Я с радостью проболтала бы с Джанфранческо еще несколько часов – о цаплях, особенностях их гнездования или о чем угодно другом, – но тут он сказал:

– Попробую сейчас порыться в документах. Может, завтра к тебе загляну, если где-нибудь обнаружу имя твоей тети.

– Обнаружишь или нет – в любом случае заглядывай. До завтра!

Он поцеловал меня в щеку и покатил по дороге. Сердце у меня колотилось так, словно хотело вырваться на свободу и броситься следом. Я прижала руку к груди, пытаясь его унять.

– Может, подожди я тогда чуть-чуть, ты бы ко мне вернулся? – тихо проговорила я, когда Джанфранческо превратился в точку на горизонте.

Вечером я зашла к Поззетти и позвонила Марине.

– Мы чудесно провели день, – заверила она. – Гуляли по парку, и Лючия вдоволь наигралась. Потом вернулись домой, поужинали, и она задремала прямо на диване. Сейчас она уже у меня в кровати, спит без задних ног.

Джино я звонить не стала – мне было нечего ему сказать. Поззетти пригласили меня остаться на ужин, но они наверняка стали бы спрашивать, что у меня нового, а рассказывать, как мне живется в Помаццо, не хотелось. Поэтому я сидела на крыльце и ела консервированную вишню дзии Мины прямо из банки.

Несмотря на неутешительные новости, полученные утром от нотариуса, встреча с Джанфранческо принесла мне умиротворение. Мои былые злость и обида рассеялись, уступив место дружеской нежности.

Завтрашнюю встречу с ним я предвкушала так, как давно уже ничего не предвкушала. Впрочем, до утра ждать не пришлось – Джанфранческо вернулся тем же вечером, в полвосьмого. С собой он привез сумку с документами.

– Я тут поискал, – начал он, – и нашел твою тетю. И ее маму тоже.

– Быстро ты.

– Ты же меня знаешь, мне всегда нравилось решать всякие задачки. А уж перед такими, где можно в старых документах порыться, мне точно не устоять.

Он вытащил из сумки конторскую книгу в кожаном переплете и положил на стол. Когда мы ее открыли, по кухне поплыл затхлый запах библиотеки синьора Маркезини.

– Это ревизские записи, каждый год сюда заносили имена всех работников фермы. Вот твоя тетя: Джельсомина Маркезини, рожденная третьего июля 1901 года от Одетты Коломбино. Одетта Коломбино тоже работала на шелкопрядной ферме. Дата ее смерти – третье июля 1901 года, значит, она умерла при родах. Ее дочь, твою тетю, почти сразу же отдали на воспитание Иммаколате Огли.

Все это, за исключением имени тетиной матери, я и раньше знала.

– А там сказано, кто отец дзии Мины?

– Нет. На этом месте пропуск. И работников по фамилии Маркезини я не нашел. Зато нашел еще кое-что про Одетту Коломбино. – Джанфранческо вернулся на несколько страниц назад и провел пальцем по длинному списку имен. – Она была подкидышем. Тут ничего не говорится ни о ее родителях, ни о том, откуда она родом. По всей видимости, ее подкинули на ферму еще