Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

За это время Фатихаттай успела снять с ребёнка шапку, пальто. Девочка, только что походившая на зверушку, на глазах у всех превратилась в куклу. На плечи спадали русые локоны, на белом лице алел румянец.

– Вот это дау-ани, дау-ати, это тётя Гуля, а это я, бабушка Фатихаттай, – знакомя девочку со всеми, говорила Фатихаттай. – А тебя как зовут, дитятко?

– Гульчечек.

Наступило молчание. Все, кроме Мансура, думали об одном и том же: совсем не приедет его жена или просто обстоятельства не позволили? Абузар Гиреевич, больше других зная об Ильмире, подумал: «Наверно, всё ещё не может простить мне обиду». А Гульшагида объяснила по-своему: «Не пришла потому, что я здесь. Мансур предупредил её». Однако никто не решился спросить прямо. Мансур тоже не заговаривал об этом.

Наконец гость разделся, и все взрослые прошли в зал. Ребёнка Фатихаттай увела к себе на кухню.

– А где твоя мама? – сразу спросила она.

– Мама улетела далеко-далеко. Там заболел один мальчик. Она его вылечит и вернётся к нам, – сказала Гульчечек.

Двери были открыты, и Фатихаттай нарочно громко задала свой вопрос, чтобы в зале все услышали. Однако ответ девочки можно было понять по-разному.

Вошла Фатихаттай и унесла на кухню самовар, чтобы подогреть. Гульшагида расставила чашки на столе.

– Почему не приехала Ильмира? – наконец спросил у Мансура Абузар Гиреевич.

Сейчас Гульшагиде надо бы выйти из зала, чтобы не ставить Мансура в неловкое положение. Но женское любопытство заставляет иногда забыть о правилах приличия.

Мансур опустил голову. Лишь после продолжительной паузы глухо проговорил:

– Её уже нет… Она погибла… Гульчечек не должна знать об этом.

Мансур сказал это голосом, полным глубокой скорби. В комнате стало тихо-тихо.

– Давно? – спросил после долгого молчания Абузар Гиреевич.

– Скоро год…

Гульшагида чуть не выронила чашку из рук. Опять ей почему-то вспомнился зябнущий голубь за окном.

– Меня по моей просьбе перевели в Казань, – продолжал Мансур. – Бабушка Гульчечек написала, чтобы я привёз ребёнка к ней. Они живут в деревне.

Мадина-ханум беззвучно заплакала. То ли жалела Ильмиру и раскаивалась в своих суровых словах, однажды сказанных о ней, то ли ей жаль было рано овдовевшего сына, – трудно сказать.

А с кухни доносился звонкий смех и топот резвившейся там девочки. Затем она вбежала в зал, спросила у отца:

– Папочка, а Ирочка сегодня придёт?

Ирочка была дочерью женщины-попутчицы. Все вместе они ехали в поезде, в одном и том же купе.

Ночью, чтобы не будить заснувшую девочку, Мансур оставил её вместе с этой женщиной на вокзале, в комнате матери и ребёнка.

Гульшагида уже не слушала дальнейшего рассказа. Она вышла на кухню, посмотрела в окно. Голубя на карнизе уже не было.

5

Утро. Улицы заполнены народом… Все спешат, местами скапливаются небольшие толпы. У каждого свои дела и свои заботы, свои радости и горе. Среди этих тысяч людей невозможно выделить тех, чьё горе неизмеримо. Лучше бы совсем не было таких людей. Но у жизни – свои суровые законы. Сегодня хоронят Анису Чиберкееву. Жена труженика Исмагила сегодня встречает своё первое вдовье утро. Дети её стали полусиротами. «Вдовий день – бесконечная ночь», – говорят старики. Надо думать, найдутся добрые люди – скрасят эту ночь. Но не всякое горе и заботы легко обнаружить. Порою идёт себе человек, и, глядя на него со стороны, ничего не узнаешь. Вот и Гульшагида – молодая, красивая, хорошо одетая женщина – может показаться очень довольной своей жизнью. Правда, на лице у неё бледность, глаза немного покраснели. Но ведь это вполне естественно – можно предположить, что она возвращается с работы, с ночной смены. Отдохнёт и вновь засияет, как солнце…

День серый, на улице слякоть, грязь. Растаявший снег превратился в чёрную кашицу. Только на заборах и карнизах ещё кое-где видны белые каёмки. С крыш падают крупные капли. Холодная сырость пронизывает всё тело.

Гульшагида идёт по мокрым улицам, и всё ей представляются то Мансур, то Гульчечек, то бесприютный голубь на карнизе. Можно сравнить с этим голубем бедненькую Гульчечек, но всё же у неё есть отец, дед и бабушка. Нет, если уж дать волю горьким раздумьям, то сама Гульшагида похожа на птицу с подбитым крылом.

Это неожиданное открытие так больно ударило в сердце, что Гульшагида остановилась и, словно желая прийти в себя, огляделась по сторонам. Вон куда забрела она! А ведь шла на дежурство, в больницу. Это же Кремлёвская! Часы на Спасской башне показывали, что до девяти часов осталось всего двадцать минут. Неужели она, сама того не сознавая, направлялась к Федосеевской дамбе?! Опомнившись, Гульшагида быстро повернула в нужную сторону. Если не удастся остановить какую-нибудь машину, она опоздает в больницу. Но машины, не обращая внимания на её поднятую руку, одна за другой проносились мимо, разбрызгивая грязь.

Наконец одна «Волга», резко затормозив, остановилась возле неё. Гульшагида хотела было обратиться с просьбой к человеку, сидевшему рядом с шофёром, но, узнав доцента Янгуру, растерянно пробормотала:

– Извините, я думала – такси…

– В такое время трудно поймать такси, Гульшагида-ханум, – весело сказал Янгура. Он вышел из машины и, сняв шляпу, поздоровался с молодой женщиной. Затем, распахнув дверцу, пригласил: – Садитесь, пожалуйста!

– На работу опаздываю, – оправдывалась Гульшагида, в то же время не переставая извиняться за причинённое беспокойство.

Доцент Янгура был хорошо известным человеком среди врачей. Гульшагида неоднократно видела его и знала в лицо. Но официально они не были знакомы. И Гульшагиду немало удивило, что Янгура назвал её по имени.

Янгура усадил Гульшагиду за заднее сиденье и сам пересел к ней – так было удобней разговаривать.

– Жизнь в Казани имеет свои трудности, – с лёгкой усмешкой рассуждал он. – Приходится ездить из конца в конец города, спешить, толкаться в потоке пешеходов. А в деревне ничего не случится, если и опоздаешь немного…

«Откуда он знает, что я живу в деревне? Странно», – удивлялась Гульшагида. А вслух рассказала о ночных событиях, о приезде Мансура.

– О, значит, у нашего профессора большая радость! – воскликнул Янгура. – Между прочим, я давно предрекал, что Мансур должен вернуться! Если быть откровенным, я даже говорил с министром по этому поводу. Зачем молодому способному врачу прозябать чуть ли не на полюсе, среди белых медведей? Мы, медики, должны поддерживать друг друга. На Север можно послать любого врача. Там не требуется знание татарского языка. – Янгура некоторое время молча смотрел в окно, потом спросил: – А что, он один приехал или с женой?

– С