Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

времени старается пересиливать свой недуг. Даже попав в больницу, отвлекает себя от нерадостных дум – заговаривает то с одним, то с другим, читает книги, слушает радио, смотрит телевизор, играет в домино, шахматы… Разумеется, если общее состояние всё же позволяет заниматься этим. Что касается «ходячих», они собираются по вечерам в комнате отдыха. Здесь самое весёлое и шумное место. Вот любители домино, забыв обо всём на свете, стучат по столу костяшками, а человек десять смотрят. Министр сельского хозяйства – здесь, в больнице, он всего лишь выздоравливающий – взял на себя миссию консультанта-подсказчика, арбитра. Всех поучает. Если кто выиграет, всю заслугу приписывает себе, а проигравших попрекает: «Вот, не послушались меня, мякинные головы!» Когда в комнате отдыха появляются новые «ходячие», из тех, кого министр считает примерно равным себе по служебной номенклатуре, он снисходит до шутливых разъяснений: «Здесь, брат, дело серьёзное. Выполняем план мясозаготовок за счёт козлятины!» И спешит изгнать проигравшую пару, чтобы самому сесть на освободившееся место. «Козлятина всё же не мясо, шурин не родня. Вставай, вставай, шурин!» – подгоняет он проигравшего неудачника.

Женщины – эти больше сидят у телевизора. Некоторые из них и тут вяжут, вышивают. Другие, собравшись вокруг Асии, с затаённым дыханием слушают, как девушка вслух читает «Неотосланные письма»[15]. Все слушательницы, разумеется, на стороне благородной Галии, а непостоянного Искандара[16] ругают на чём свет стоит. Одна из женщин уверяет, что Искандар – подлинное лицо, она даже клянётся, что видела его. Потом чтение возобновляется. Некоторые украдкой вытирают глаза рукавом халата, а в забавных местах тихо улыбаются. Самое главное – они забыли о своих болезнях, живут судьбами героев книги.

Но есть и другие больные. Они лишены даже временных утех. Устремив глаза в одну невидимую точку, они, кажется, отсчитывают последние дни, последние часы своей жизни.

Правда, Ханзафарова нельзя отнести к такой категории тяжелобольных. Но он тоже мучается, мучается по-своему жестоко. Он всю жизнь считал себя безупречным человеком, хорошим работником, пользовался у подчиненных почётом и уважением. Имя его в учреждении, где он работал, всегда выделяли среди других; упаси боже, чтобы его всунули в общую обойму или втиснули в разряд «и других»! Нет, его имя, как правило, произносилось почтительно. И вдруг в больнице его поставили в равные условия со всеми. Это очень обескуражило и оскорбило Ханзафарова. От возмущения и гнева ему, как говорится, стало тесно в собственной рубашке. Кроме того, не исключена ведь возможность, что он, как и другие, может умереть.

Узнав о предстоящем переводе на «Сахалин», он почему-то усмотрел в этом ущемление своего «я», – раскраснелся, побагровел, объявил решительный протест, грозил пожаловаться главврачу, профессору, позвонить в областной комитет. Но ограничился угрозами, к практическим действиям так и не приступил. Видимо, вовремя уразумел, что обитатели «Сахалина» ничуть не ниже его по положению: один – заслуженный артист, другой – известный конструктор, третий – писатель. Более того, узнав о его недовольстве, Гульшагида, то ли всерьёз, то ли желая испытать гордеца, заявила, что переводить его не будут. Заподозрив и в этом умаление своей особы, Ханзафаров теперь уже растерянно воскликнул:

– Нет, нет, товарищ врач, я согласен на перевод!

В первые дни неугомонный актёр донимал новичка:

– Наш товарищ Ханзафаров по ночам всё ещё не спит, держит палец на кнопке сигнала. Привык в своём кабинете нажимать на кнопку, думает, и здесь к нему приставлен личный секретарь.

– Глупости! – сердился Ханзафаров. – Можете совсем убрать с моей тумбочки эту кнопку.

– Нет, этого недостаточно, – с серьезнейшим видом продолжал Николай Максимович. – Вы должны дать слово: как только выпишетесь из больницы, перережете все телефонные провода у себя – и на работе и дома.

– А вот этого слова не дам! Как же я смогу работать без звонков?

– В таком случае лечение вряд ли пойдёт вам впрок. Знаете, товарищ Ханзафаров, почему вас чуть не хватил инфаркт? – вдруг спросил артист. – Не знаете? И врачи вам этого не скажут. Ваш инфаркт – от телефона. Вы очень часто на работе хватаетесь за телефонную трубку. Да, да. Только от неё! Мне кто-то говорил, что наука сделала такое открытие: оказывается, телефонный аппарат излучает какую-то таинственную энергию. Эти токи ослабляют сердце. Если не верите мне, спросите Андрея Андреевича. Он в технике профессор. Правда, Андрюша?

– Да, относительно лучей ходят какие-то слухи, – усмехнулся Балашов.

Ханзафаров промолчал. Он безмолвно глядел в потолок.

Время было сумеречное, Гульшагида зашла в палату, просто так, «повечерять», можно было говорить о чём угодно. И они с Николаем Максимовичем потолковали о театре, об артистическом мире, незаметно перешли к международным событиям. В разговор включились и Балашов с Зиннуровым. Так прошло минут десять-пятнадцать. Вдруг тихо лежавший Ханзафаров громко, на всю палату, захохотал.

В палате ещё не успели привыкнуть к этой странной манере Ханзафарова смеяться. Дело в том, что во всех практических вопросах, близких к сфере его работы, он был очень смышлёным человеком, но стоило разговору чуть выйти из привычной для Ханзафарова колеи, он мгновенно превращался в ужасного тугодума. Так было и сейчас. Шутка, о которой все уже забыли, дошла до него только сейчас, и он рассмеялся её нелепости.

– Если поверить тому, что этот артист насочинял о телефоне… – начал Ханзафаров. И опять захохотал. – Артисты, товарищ врач, они всегда живут обманом. Поэтому я лично ни разу в жизни не покупал сам билета в театр. Когда мне присылали приглашение на торжественные заседания, я, конечно, являлся.

– Господи! – воскликнул Николай Максимович, в свою очередь ущемлённый. – Если бы я вчера умер, то так и не узнал бы, что где-то в тёмном уголке Казани ещё водится такой экземпляр… Хайдар, – обратился он к писателю, – вы непременно напишите об этом фельетон. Не в джунглях Индии, а в нашем городе нашлось такое дикое существо, которое ни разу в жизни не было в театре, на спектакле. В фельетоне назовите по имени и фамилии это существо!

Это было уже слишком, и Ханзафаров не в шутку обиделся, на лице его даже выступили капельки пота.

– Вы знайте меру своим словам, Николай Максимович, – назидательно сказал он. – Я работаю в авторитетном учреждении. Называть его тёмным уголком…

– Я, товарищ Ханзафаров, – не уступал актёр, – даже не знаю путём, как называется ваше почтенное учреждение. Знаю лишь, что вы чем-то руководите там. И ещё узнал сейчас: вы при свидетелях заявили, что не ходите в театр.

Ханзафаров бросил в сторону писателя Зиннурова подозрительный взгляд. Шайтан знает, на самом деле, болеет этот тихоня или нарочно лёг в больницу, чтобы собирать всякий