Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

что он, Саматов, теперь ни с чем не посчитается, ославит на весь мир профессора, который одних незаслуженно возвышает, других столь же несправедливо топит. «Должно быть, профессор освобождает местечко вот для этой мадонны!» – он презрительно кивнул в сторону Гульшагиды, после чего, хлопнув дверью, вышел.

– Какое отношение я имею ко всему этому? – спросила возмущённая Гульшагида.

Закурив папиросу, Алексей Лукич несколько раз затянулся, снова предложил Гульшагиде сесть.

– Я вызвал вас, товарищ Сафина, вот зачем, – спокойно начал он. – Как видите, у нас случились большие неприятности. Вдобавок ко всему Магира Хабировна, возвращаясь сегодня утром домой, упала и сильно повредила ногу.

– Что вы говорите, Алексей Лукич?! Опасно повредила?

– Не могу сказать. Сейчас съезжу и посмотрю… Вы ведь знаете больных в её палатах. Очень прошу вас на несколько дней взять их на себя. С Абузаром Гиреевичем и с другими я уже договорился. Вашей учёбе это особенно не повредит. И Магира Хабировна тоже просит вас.

– После того, что я слышала от Салаха Саматовича…

– Не обращайте внимания, Гульшагида Бадриевна. Если будут затруднения, советуйтесь со мной и со своими старшими коллегами. Не стесняйтесь. Для начала переговорите с Магирой Хабировной. У неё домашний телефон перенесён к кровати.

Гульшагида задумалась. Она не очень-то была готова принять такую нагрузку. Но и отступать не хотелось. Она тут же поднялась наверх, вызвала Диляфруз. Оказывается, Диляфруз уже ко всему подготовилась, выложила перед Гульшагидой объёмистую папку историй болезней:

– Вот, Магира Хабировна просила передать вам.

Гульшагида принялась изучать последние записи лечащих врачей. Диляфруз то выходила, то возвращалась. Гульшагида попросила её рассказать, как больные провели ночь. Сестра рассказывала подробно, с полным знанием дела, но было заметно: она хочет добавить ещё что-то своё. Гульшагида уже догадывалась, что Диляфруз попытается говорить в защиту Саматова. Это не сулило ничего приятного, и Гульшагида умышленно затягивала расспросы о больных. Диляфруз доложила в числе прочего, что больной Ханзафаров измучил своими капризами дежурившую ночью сестру, у бедняжки глаза распухли от слёз.

– В чём дело? – насторожилась Гульшагида.

– Поговорите с ним сами. Он какой-то странный. Всего боится. Ежеминутно нажимает на сигнальную кнопку. Если сестра чуть задержится, начинает браниться, грозить: «Тебя выгонят с работы!» Вы знаете, Лена ещё новенькая, очень нервничает…

– Хорошо, я займусь этим, – пообещала Гульшагида.

Потом позвонила Магире-ханум, спросила, как самочувствие, передала жалобу Диляфруз на Ханзафарова. Магира Хабировна посоветовала перевести беспокойного больного в четвёртую палату – там вчера освободилась койка, да и сёстры более опытные.

Через несколько минут Гульшагида в сопровождении Диляфруз уже начала обход больных. Прежде всего они зашли на «Сахалин».

– О благодатный день! – приветливо встретил их сидевший на кровати артист. – То-то всё утро у меня чесалась правая бровь, – оказывается, это к счастью – к вашему приходу, Гульшагида-ханум. Вы сегодня замечательно выглядите, – как говорят татары, словно четырнадцатый день луны. Я только что рассказывал своим соседям, – он кивнул на Зиннурова и инженера Балашова, – какую предварительную подготовку мы проделываем на сцене перед выходом главной героини, чтобы получился необходимый эффект. А вы, Гульшагида-ханум, вошли без всякой подготовки и, можно сказать, озарили нашу палату. Не сделали ли вы ошибку, став врачом? Вам надо было поступить на сцену…

Если дать волю этому неугомонному говоруну, он не перестанет болтать весь день. Гульшагида из приличия послушала немного, а потом, попросив внимания, сообщила больным о несчастье с Магирой-ханум и о том, что лечение их временно возложено на неё. И тут же заявила, что посторонние разговоры сейчас неуместны. Потом расспросила Николая Максимовича о самочувствии, проверила пульс, послушала сердце, проследила кривую температуры, ознакомилась с анализами крови, с прописанными лекарствами. В заключение дала Диляфруз дополнительные указания. Но артист всё ещё искал случая поболтать.

– Если бы обход делал Абузар Гиреевич или Магира Хабировна, я, старый дурак, кое на что пожаловался бы. А вам, Гульшагида-ханум, могу сказать одно – готов на кадриль!

– И очень плохо делаете! – строго сказала Гульшагида. – С сегодняшнего дня не сводите мои слова к шутке. Я ведь ваш лечащий врач, Николай Максимович.

– Уразумел, – ответил старый артист, прижав руку к груди.

– У меня, как лечащего врача, есть к вам, Николай Максимович, да и к вашим соседям одна просьба. – И она рассказала о намерении перевести Ханзафарова на «Сахалин».

– Не очень-то лакомый кусочек, – поморщился артист. И обратился к Балашову и Зиннурову: – Ну как, друзья, принимаем в артель? Возможно, ему с нами легче будет.

– Надо принять, – ответили соседи.

Гульшагида перешла к Балашову. Этому уже разрешили сидеть на кровати. Состояние его намного улучшилось. Он ни на что не жаловался, кроме слабости. Но Гульшагида, послушав его сердце и пульс, заключила:

– Андрей Андреевич, ваше конструкторское бюро придётся на время закрыть.

– Гульшагида Бадриевна, пожалуйста, не отнимайте у меня работу! – взмолился Балашов.

– Нет, Андрей Андреевич, нельзя. Диляфруз, книги отобрать, чертёжную доску отнести на склад.

– Так его, так, крапивой! – разошёлся артист. – А то все шишки падают только на меня. Знаете, Гульшагида Бадриевна, чем занимается Андрюша? Он составляет проект дачи… из песка!

Не обращая внимания на выходки актёра, Гульшагида сказала:

– Андрей Андреевич, до завтрашнего дня полежите спокойно, а завтра посмотрим.

Зиннуров всё ещё не поднимался. Тоны сердца были уже чистые, пульс нормальный, температура тоже хорошая. Осмотрев его, Гульшагида осталась довольна. Даже слегка улыбнулась.

– Вы тоже работаете?

За Зиннурова ответил всё тот же надоедливый Николай Максимович:

– Он здесь, Гульшагида-ханум, в творческой командировке. Вы читали письмо, посланное им отсюда на собрание писателей? И в газете было, и по радио передавали.

– Вам тоже пока надо соблюдать осторожность, Хайдар-абы.

– Поэтому и лежу – боюсь шелохнуться, – чуть улыбнулся Зиннуров.

Когда Гульшагида поднялась с места, актёр опять распустил язык:

– И всё же, товарищ врач, вы не очень справедливый человек. Нас с Андрюшей как-никак порадовали, а Хайдара и пряником не наградили.

– Еще раз повторяю: вам нельзя так много говорить, Николай Максимович, – уже строго заметила Гульшагида.

– Э, полноте, Гульшагида-ханум… Лучше уж меня хлебом не кормите, только не обрекайте на молчание. Эх, было время – красивые девушки охапками носили мне за кулисы цветы. А сейчас вся радость – горькие таблетки да клизма… – И когда Гульшагида, махнув рукой, вышла, артист с пафосом закончил: – Господи, сколько ты создал прекрасных женщин, а для меня, раба твоего, только больничную койку отпустил. Это ли твоё божественное всемогущество и справедливость?!

6

Говорят, что на языке у больных только их болезни. Это не совсем так. Человек по своей природе не любит хворать, и если даже заболел, до поры до