Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Интересно бы почитать эти наброски, – скорее полушутливо, чем серьёзно, сказала Гульшагида. Ей и в голову не приходило, что автор даст кому-либо в руки ещё не законченную вещь.

К её удивлению, Зиннуров ответил:

– Если не скучно будет, пожалуйста, читайте. Мне это будет только на пользу. Но предупреждаю заранее: вам может показаться неинтересным. Не исключено, что вы столкнётесь с фактами, уже известными вам, и даже узнаете некоторых персонажей, хотя имена их в ряде случаев у меня изменены. Может быть, некоторые люди в дальнейшем выпадут из моего произведения. Повторяю – это всего лишь наброски.

Зиннуров достал из-под подушки довольно объёмистую тетрадь в твердой голубой обложке, вручил Гульшагиде.

– Это – первая тетрадь. Она написана давненько. Я ведь тоже не в первый раз лежу в больнице. Об остальных тетрадях поговорим после. Возможно, и читать-то дальше не захотите. Об одном прошу: не потеряйте. Как-никак тетрадь эта очень дорога мне.

7

Со дня приезда Мансура Гульшагида избегала оставаться наедине с собой, боялась углубляться в нерадостные свои мысли. Но ей не с кем было делить редко выпадающий досуг: настоящими друзьями она ещё не успела да и не сумела обзавестись в городе. Откровенничать с людьми недостаточно знакомыми она избегала. А ведь порой ей так хотелось облегчить наболевшее сердце.

Говорят, на молоке обожжёшься – на воду дуешь. Гульшагида обожглась дважды. Её постигла неудача первой любви; желая поскорее забыть её, она поспешно и как-то нелепо вышла замуж. Неудивительно, что замужество было недолгим. Между мужем и женой не нашлось ничего общего, что могло бы привязать их друг к другу. Не исключено, что разрыв был ускорен не угасшими в сердце Гульшагиды воспоминаниями о первом её пылком увлечении. Бывает ведь так: костёр кажется сгоревшим, осталась лишь холодная зола, но поворошишь пепел – внизу блеснёт притаившийся крохотный золотистый огонёк. Дотронешься – обожжёт. А если подует ветер, искра может разгореться и даже вызвать пожар…

Нет, Гульшагида не избавилась от мук первой любви, которая продолжала неистребимо жить в сердце, и это было столь мучительно, что Гульшагида не пожелала бы и врагу таких страданий.

Теперь она больше всего боялась совершить третью ошибку. Но жизнь без любви нельзя назвать полноценной жизнью. Невозможно понять всю глубину этой простой истины, если не испытаешь её на себе. Гульшагиде казалось, что сердце её обуглилось от мучений. И всё же лучше терпеть бесконечно, чем оказаться в унизительном положении той жалкой женщины, о которой рассказывал Николай Максимович. В тысячу раз лучше остаться на всю жизнь одинокой!

Однако всё это – лишь доводы разума. Сердце в двадцать шесть лет не хочет одиночества; его невозможно заковать в цепь. Даже если трудиться не по шесть-семь, а по двенадцать часов без отдыха, и то в этом возрасте не может работа поглотить всю твою энергию. В Акъяре, кроме работы в больнице, у неё было много общественных обязанностей. И всё же оставались и силы, и время. Куда их девать, кому отдать? На какие запоры замкнуть сердце, чтобы оно не могло шелохнуться? Нет таких замков!

Оставалось надеяться, что глубокая, самозабвенная учёба поможет Гульшагиде избавиться от душевных мук.

Да, да, правы и Абузар Гиреевич, и Фазылджан Янгура. Она и сама хорошо понимает, что знаний у неё ещё мало. Чтобы держаться на высоте современной медицины, надо учиться и учиться. Удовлетворяться только знаниями, полученными в институте, – уже пройденный этап. Курсы усовершенствования, конечно, во многом обогащают, но и этого может оказаться недостаточным для того, чтобы проникнуть в глубины медицины и посвятить всю свою жизнь борьбе за здоровье человека.

Если бы Гульшагиде было лет двадцать или была бы у неё в Казани какая-нибудь твёрдая бытовая опора, тогда бы у неё хватило сил со всей энергией и беззаветностью отдаться только учёбе. Но в двадцать шесть лет на жизнь смотришь более трезво и уже не рискуешь подвергать себя крайним лишениям. Предположим, Гульшагида останется работать в Казани. А где ей жить? Она хорошо знает местные условия, трудно надеяться, что горсовет скоро даст ей комнату. Придётся по объявлениям на столбах искать какой-нибудь угол. Это значит – жить, прилаживаясь к быту хозяйки, к её возможным причудам, да ещё отдавать ей половину зарплаты. А что останется на питание и одежду? Ей ведь захочется и в театре побывать. Волей-неволей надо ограничивать себя решительно во всём, даже в пище, и, возможно, к тридцати годам нажить язву желудка. В деревне Гульшагиде гораздо легче. Там всё налажено. Есть постоянное жильё, хоть и не мудрящее – обслуживание в быту; её знают на работе, уважает и население, и районные организации. А переедешь в Казань – всего добивайся заново.

Вот какие невеселые мысли занимали Гульшагиду в этот зимний вечер. Сумерки постепенно заволакивали комнатушку общежития. Гульшагида вздохнула, откинула со лба прядку волос, загляделась в окно. Фонари на столбах ещё не зажглись, всё же видна далеко протянувшаяся улица. Небо затянула синевато-чёрная туча, но на горизонте остался тёмно-красный просвет. Его отблеск неярко осветил улицу. В такое время очень тоскливо сидеть одной в комнате. На душе становится как-то холодно, жутко, словно в предчувствии какой-то беды.

Омрачали Гульшагиду и другие, более мелкие, неприятности. Оскорбительно держался с ней Салах Саматов. При каждой встрече позволял себе нелепые выходки, непонятные и, оттого ещё более обидные. Теперь она уже знала о выступлении Саматова на планёрке, когда он пытался переложить на неё вину за гибель несчастной Анисы Чиберкеевой. Со свойственной ей прямотой Гульшагида при первой же встрече потребовала от Саматова объяснений. Но этот негодяй ответил бранью. Всю ночь напролёт Гульшагида не могла сомкнуть глаз. Побледнела, похудела. Почему Саматов травит её? – недоумевала она. Почему к Саматову присоединились два-три человека из больничного персонала? Возможно, она не ко двору здесь? Ведь она и сама недолюбливает некоторых. Однако неспособна обливать грязью людей.

Гульшагида поднялась, зажгла свет. Чтобы не видеть зловещего заката на небе, опустила занавеску. Чем ей заняться? Встревоженная мысль не тянулась к учебникам. Да и устала Гульшагида.

Тут она вспомнила о тетрадке Зиннурова и, обрадованная тем, что нашлось дело, открыла первую страницу. Перед тем как читать, снова задумалась. Почему Зиннуров так доверился ей? Если бы у Гульшагиды была такая же заветная тетрадь, вряд ли она показала бы её кому-либо, прежде чем не закончила бы работу. Ну что ж, каждый поступает по-своему…

…Почерк у Зиннурова разборчивый. Во всяком случае, не походит на