Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

знал Фатыха Амирхана, принимал участие в любительских спектаклях, влиявших на развитие профессионального татарского театра, был близко знаком с первым татарским большевиком-искровцем Хусаином Ямашевым и известным революционером Гафуром Кулахметовым!.. Да мало ли кого знал он и мало ли что делал!

Вначале Абузар Гиреевич показался мне неразговорчивым; в действительности он был щедр на слова. И беседы с ним доставляли мне истинное наслаждение. По привычке положив руки под голову, устремив взгляд куда-то вдаль, он говорит, говорит, иногда чуть усмехаясь в короткие белые усы. Если он не держит руки под головой, то в разговоре делает резкие движения указательным пальцем, будто подчёркивая свои слова. Несмотря на то, что он уже давно лежит в больнице, на лице его нет следов болезненной желтизны. Конечно, лицо всё же усталое, но без единой морщины. И седина тоже не старит профессора.

Однажды он рассказал мне занятный эпизод. Один знакомый, пожилой человек, всякий раз встречаясь с Абузаром Гиреевичем, неизменно интересовался, сколько ему лет. В первый раз профессор сказал, что пятьдесят, в другой – девяносто, в третий раз – семьдесят. И однажды сердито спросил:

– Почему вас так интересует мой возраст?

Человек ответил:

– Вам действительно можно дать и пятьдесят, и семьдесят… но уж конечно не больше. А мне хочется знать правду. Я человек правды! – Абузар Гиреевич засмеялся. – Да, да. Так и сказал: «Я человек правды».

Мне этот эпизод тоже показался забавным, и я рассмеялся.

– Нет, вы не умеете смеяться! – вдруг ошарашил меня профессор. – Страсти нет в вашем смехе, боитесь дать волю своим чувствам. Не бойтесь, пусть выходят наружу! Настоящий смех даёт организму внезапный отдых, облегчает, даёт хорошую зарядку. Я не люблю слишком сдержанных, благовоспитанных людей, которых французы называют «bontonne». Вы знаете французский язык?

Я ответил, что французским языком почти не владею. Но всё же понимаю: для французов bontonne – это человек, обладающий хорошими манерами, умеющий вести себя в обществе.

– Примерно так, – кивнул профессор. – Но если допустить более свободный перевод, это может означать – человек, застёгнутый на все пуговицы. Такие люди считают себя самыми серьёзными, не допускающими малейшего легкомыслия. А на самом деле они обманывают себя, не хотят признаться, что лишены непосредственности, не умеют отдыхать. Отдых – это в своём роде столько же искусство, сколько и наука! Доказано, что человек нуждается в жизненном ритме. После напряжения обязательно должно последовать ослабление, после работы – отдых. Возьмите пример с нашего сердца. Оно то сжимает мускулы, то ослабляет, и, сколько бы ни работало, не устаёт! Конечно, пока работает нормально, пока здорово, – с лёгкой усмешкой добавил он.

Я уже и до этого обратил внимание на по-детски чистый, беззаботный смех Абузара Гиреевича. Раньше я считал это непроизвольной чертой жизнерадостного характера профессора, но оказалось – в этом был особый смысл, возможно, даже выработанная привычка, с годами перешедшая в органическую потребность. Признаться, мне стало завидно, что я не умею так свободно, от души смеяться. Меня с малых лет – и в доме и в школе – приучали быть серьёзным, не смеяться по пустякам. Никому тогда не приходило в голову, что надо вырабатывать в себе умение отдыхать.

…Ну вот, сегодня последний день старого года. В  половине двенадцатого ночи я обошёл палаты и поздравил от себя и от имени Абузара Гиреевича всех наших бодрствующих друзей и знакомых по больнице. Затем, вернувшись в наш «Сахалин», передал профессору ответные поздравления. Он поблагодарил. Но лежал грустный и задумчивый, глядя куда-то вдаль. Он попросил меня ещё об одном одолжении – позвонить к нему домой и хотя бы по телефону поздравить от его имени Мадину-ханум и Фатихаттай. Я тут же исполнил его просьбу. Когда я передавал ему ответные поздравления и лучшие пожелания, лицо Абузара Гиреевича засияло от радости. Он оживился, стал разговорчив.

Я включил радио. Вот начали бить кремлёвские куранты. Профессор сидел на койке, свесив ноги. Я наполнил стаканы ижевской водой. Оба мы сидели молча. Я ударял себя кулаком по колену и отсчитывал бой часов: раз, два, три… Двенадцать! И мы чокаемся стаканами, поздравляем друг друга с Новым годом, желаем здоровья, счастья и успехов в труде… Затем я тушу свет. Но вскоре в темноте слышу голос Абузара Гиреевича:

– Вы не спите?

Я ответил:

– Разве в новогоднюю ночь заснёшь так скоро!

И вдруг Абузар Гиреевич заговорил… о Тукае! Я необычайно обрадовался этому; однажды профессор мельком упомянул мне, что лечил Тукая, и теперь я ждал более подробного рассказа о великом поэте.

– Когда я вспоминаю Габдуллу Тукая, – говорил профессор, – мне прежде всего представляются его глаза. Большие, чёрные, горячие, умные глаза поэта. Уже полвека прошло с тех пор, как я встречался с Тукаем, и до сих пор, из глубины десятилетий, мне будто светят яркие звёздочки. Вы поймите одно: я пришёл к Тукаю не как к великому поэту – в то время я слабо знал его стихи, – пришёл как к обычному больному. В одном из тесных номеров гостиницы «Булгар», на втором этаже, мы пробыли с ним первый раз самое большее двадцать минут. После этого была ещё одна встреча, столь же короткая. И если я, человек в те времена далёкий от поэзии, всё же до сих пор не забыл, как сияли глаза Тукая, вам должно быть ясно, сколько в них было чувства и вдохновения!.. Но исхудавшее лицо поэта было печальным, сосредоточенным…

Немного помолчав, профессор поправился:

– Если сказать точнее – в этой печали была особая одухотворённость. Лицо привлекало благородством и умом. Наши художники и скульпторы ещё не создали истинный портрет Тукая. Они почему-то стараются придать великому поэту почти что отроческий вид да ещё какую-то наивность. Между тем Тукай, невзирая на свою молодость, был зрелым, образованным и удивительно мудрым человеком. Это был подлинный мыслитель, властелин народных дум. Именно таким предстаёт Тукай в своих стихах, таков он был и в жизни, таким должен остаться в памяти народа…

Вспоминая о Тукае, Абузар Гиреевич невольно заговорил и о виднейшем татарском большевике Хусаине Ямашеве, которого поэт высоко ценил.

– Ямашев… это был умнейший и обаятельный человек. Я знал его ближе, чем Тукая. Мы даже были связаны дальним родством. Наши семьи издавна общались друг с другом. Широко известный теперь портрет его сохранился именно в нашем семейном архиве. Мы подарили его Академии наук. У Хусаина была очень красивая улыбка. Все буквально любовались им… Знал я и другого пламенного революционера – Гафура Кулахметова. Они с Хусаином были друзьями. Часто приходили к нам вместе. Несколько раз мы общей компанией бывали у