Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

За время учения Абузару Гиреевичу материально помогало Уфимское земство, и он поехал на работу в родные края – в деревню Чишма тогдашней Уфимской губернии.

Рассказ Тагирова о Чишме дышал бесконечной любовью к родным краям. В какой-то мере это походило на стихи Тукая о своём Кырлае. По словам профессора, прекраснее окрестностей Чишмы нет места не только в России, но и на всём земном шаре. Он даже высказал такую мысль: не будь Чишма Чишмой, и сам Абузар Гиреевич не был бы Абузаром Гиреевичем.

В его рассказе о чишминском периоде мне особенно запомнился один эпизод.

Чуть ли не в день приезда в Чишму Тагирова срочно вызвали в одну деревню, вёрст за тридцать. По теперешним понятиям тридцать вёрст – пустяковое расстояние, но тогда это был немалый путь. Вот молодой врач уже мчится на тройке к месту вызова. Кони – вихрь, только искры сыплются из-под копыт. Когда проезжали по деревням, женщины, дети, гуси, куры шарахались в стороны. Когда прибыли на место, там уже дожидался доктор Станкевич – заведующий санитарным отделением Уфимского земства. Абузар Гиреевич был удивлён его пунктуальностью и почувствовал себя неловко: начальник уже прибыл, а врач опоздал. Оказывается, в деревне вспыхнула эпидемия тифа. Получив это известие, Станкевич сразу же выехал на место и вытребовал молодого врача. Заодно он решил проверить его в работе.

Как только Абузар Тагиров спрыгнул с фаэтона, Станкевич вежливо, но достаточно строго сказал:

– Хорошо, что вы, коллега, сравнительно быстро явились по вызову, за это благодарю вас. Однако за тройку, – он показал на лошадей, – извините меня, я должен сделать вам замечание. Запомните на всю жизнь: крестьяне не любят врачей-барчуков! Не любят! – повторил он, подняв палец, и с минуту молчал, поджав губы.

Кучер, разумеется, не слышал этого разговора. И на обратном пути, желая угодить молодому врачу, ещё пуще гнал лошадей. У Тагирова всё же не хватило духу попросить его сбавить резвость.

Но после этого случая молодой врач уже никогда не ездил по вызовам ни на тройке, ни на паре. Обычно он просил запрячь для него обычную крестьянскую лошадку. Сменил и лихого кучера. Ему порекомендовали тихого, непьющего крестьянина по имени Валиулла. В продолжение двух лет он на своём гнедке возил доктора из деревни в деревню. Они не скакали сломя голову, но никогда и не опаздывали к больному. Доктор и кучер привязались друг к другу, Валиулла был сильным, широкоплечим мужчиной, способным ударом кулака свалить с ног лошадь, но сердце у него было кроткое. В дороге он любил вполголоса напевать одну и ту же песню – «Ашказар».

– В ушах у меня до сих пор звучит этот задушевный напев… – Абузар Гиреевич вдруг затянул негромко:

Ой, да реченька вьётся Ашказар,

Ой, как ленточка шелкова, Ашказар…

Добрая слава о молодом враче быстро распространилась по округе. Татары, башкиры, русские, марийцы, удмурты, чуваши – все шли к нему. Проснётся утром, а вокруг больницы, как на базаре, полно телег, лошадей. Вон один башкир привёз жену и, должно быть думая, что доктор разговаривает только по-русски, старается объяснить русскими словами:

– Моя баба много лет стал завсим бальной…

Однажды во время приёма в кабинет к Тагирову ворвался запыхавшийся юноша-башкир в войлочной шляпе, с кнутом в руке.

– Атай[17] помирать собрался, вот письмо прислал, – торопливо говорил он, протягивая лист бумаги.

Абузар Гиреевич развернул, а на бумаге ни одной буквы не написано, совершенно чистый лист. Должно быть, больной решил, что даже чистый лист бумаги явится убедительным свидетельством тяжёлой болезни. Абузар Гиреевич, закончив приём, велел Валиулле запрячь лошадь и тронулся в путь.

– Совершенно чистый лист бумаги и – взволнованный юноша-башкир с кнутом в руке… Это не скоро забывается! – не раз повторил в своём рассказе Абузар Гиреевич.

Прошлое похоже на ночное небо. Оно, как звёздами, заполнено бесчисленными воспоминаниями – одни ярче, другие бледнее. Мне казалось, что Абузар Гиреевич лежит, глядя в это таинственное звёздное небо, и останавливает взгляд то на одной, то на другой звезде.

В те времена в деревнях довольно часто вспыхивала холера. Врачей не хватало. Да и вообще в этих случаях тёмный народ не доверял врачам. Холеру считали карой, ниспосланной богом за какие-то тяжкие грехи людей. Так поучали муллы, ишаны, попы, призывая положиться на божью волю, чтобы не накликать более жестокую беду.

Как-то Абузар Тагиров поехал в одну из таких деревень, чтобы проверить, достаточно ли энергичные дезинфекционные меры принял местный фельдшер. Доктор вошёл в крайнюю избу. Вдруг, почуяв что-то недоброе, мгновенно обернулся. Смотрит, – а у порога, подняв топор, стоит старик с широкой, как лопата, бородой, глаза вылезли из орбит, лицо перекошено злобой.

– Что вы делаете! – успел крикнуть Абузар Гиреевич, и топор выпал из рук старика.

– Если б я опоздал хоть на секунду, он проломил бы мне череп! – тяжело вздохнув, вспоминает Абузар Гиреевич. И по привычке повторяет, желая подчеркнуть необычность случая: – Бородатый старик с топором в руке… Это не забывается!..

Абузар Гиреевич долго глядит в потолок, я не перебиваю его размышлений, – в такие минуты нельзя вторгаться в душу человека.

– Да, были времена… – продолжает профессор. – Ты идёшь к людям, чтобы помочь, невзирая на опасность смертельно заразиться, а тебя могут встретить топором или вилами… Кто может сосчитать, сколько в те годы погибло врачей от холеры, чумы, самосудов тёмной, фанатичной толпы?! Начиная от великих подвижников науки, которые проводили на себе опыты, чтобы проверить новое средство, избавляющее человечество от ужасных болезней, кончая рядовыми фельдшерами, бесстрашно приходившими к остро заразным больным, – все, за очень редким исключением, проявляли одинаковый героизм, даже рисковали здоровьем своих близких, подчиняясь самому высокому человеческому закону – голосу долга и совести. Они сгорали, как свечи, отдавая свой свет народу. Благодарный народ увековечил их имена в своей памяти.

Рассказав об очередном эпизоде, профессор помолчит, давая себе отдых или собираясь с мыслями. Впрочем, перерывы в беседах случались по разным причинам: то наступит обеденное время, то явится врач, сестра или кто-нибудь из учеников профессора. Случалось и так, что у рассказчика или у слушателя ухудшалось состояние. Тогда паузы в наших беседах длились два-три дня. Впрочем, это не имеет прямого отношения к моим запискам…

– В те годы, – начинал Абузар Гиреевич с каким-то особенно тёплым чувством, – слава полюбившейся мне Чишмы была очень громкой. Из разных уголков России тысячи людей приезжали туда пить кумыс, в надежде избавиться от туберкулёза. Однажды привезли одного больного офицера. Он прибыл очень издалека, кажется, с